Балкон в их квартире всегда был Нинин.
Виктор Павлович относился к этому спокойно. У женщины должно быть своё место, а у балкона своя логика: банки, сушилка, вёдра, коробки с рассадой в апреле.
— Вить, туда не лезь, там у меня всё разложено, — говорила Нина, и он не лез.
Двадцать лет.
Началось это в девяносто восьмом.
До девяносто восьмого Виктор Павлович делал скрипки. Не на продажу, для души: работал инженером на заводе, а вечерами уходил в кладовку, где стоял верстак, и строгал деку из ели, которую покупал у знакомого лесника в Тверской области.
Учился он сам, по книжке и по письмам к мастеру из Москвы, который отвечал ему раз в полгода и однажды написал, что у него хорошая рука.
Семь инструментов он довёл до половины. Восьмой почти доделал: оставалось покрыть лаком и поставить душку.
Потом завод встал.
Зарплату не платили четыре месяца, сын пошёл в первый класс, а с обувью тогда было плохо у всех, и Нина по вечерам подшивала соседям, чтобы были деньги на молоко.
Однажды в ноябре Виктор Павлович вынес всё это в коридор. Заготовки, инструмент, недоделанные корпуса, банки с лаком, стамески, которые собирал по одной.
— На помойку, — сказал он.
Нина встала в дверях.
— Через мой труп, — ответила она.
— Нин, я взрослый мужик. Я сорок лет строгаю деревяшки, а сын в кедах на два размера больше ходит.
— Одно с другим не связано.
— Связано.
Скандал был громкий и короткий. Наутро коридор был пуст, а Виктор Павлович уехал на работу и больше эту тему не поднимал никогда.
Он был уверен, что она всё выбросила сама. Просто без него, чтобы не смотреть ему в лицо.
Прошло двадцать лет.
Сын давно вырос, отучился, женился и жил в другом городе. Виктор Павлович вышел на пенсию, промаялся два месяца без дела и решил наконец остеклить балкон, чтобы зимой там можно было держать инструменты.
В субботу утром он вышел туда с рулеткой.
В дальнем углу под старым покрывалом стояло что-то высокое.
Он потянул за край.
Под покрывалом были футляры. Самодельные, из фанеры, обшитые дерматином. Восемь штук, поставленные вертикально, как книги на полке.
Виктор Павлович открыл первый.
Внутри лежала скрипка. Его. Незаконченная, с открытой декой, но чистая: ни пыли, ни плесени, ни трещин. Дерево было сухое и живое.
Рядом стоял ящик с инструментом. Стамески завёрнуты в промасленную тряпку, каждая отдельно. В углу — коробка с заготовками, переложенными газетами.
Газеты были свежие, этого года.
Он сел на табуретку и просидел так минут двадцать.
Нина вернулась из магазина, увидела распахнутую балконную дверь, поставила сумку и молча встала рядом.
— Ты их перекладывала, — сказал он.
— Раз в год.
— Двадцать лет?
— Двадцать один.
В том же ящике лежал конверт, довольно толстый. Виктор Павлович открыл его и увидел деньги, сложенные аккуратными стопками по годам.
— Это что?
— На дерево, — сказала Нина. — Ель нормальная дорогая. Я откладывала.
Оказалось, что зимой девяносто девятого она всё-таки продала одну скрипку. Ту самую, почти готовую, восьмую. Через того самого московского мастера, который когда-то написал про хорошую руку. Денег хватило на зимние ботинки сыну, на пальто и ещё на два месяца жизни.
С тех пор она каждый месяц откладывала понемногу, чтобы вернуть эту скрипку обратно в виде материала.
— Почему ты молчала?
— Ты бы или полез обратно за верстак, когда денег не было, или запретил бы мне копить, — сказала Нина. — Я решила, что скажу, когда можно будет.
— И когда стало можно?
— Сегодня.
Верстак Виктор Павлович собрал за неделю, на том же балконе, который так и не стал застеклённым.
Первую скрипку он доделал к весне. Играть на ней некому: в семье никто не учился музыке. Она просто стоит в комнате на подставке.
Вторую он делает сейчас, и на этот раз работает с открытой дверью.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
