Тетрадь была толстая, в клетку, с обложкой, обклеенной скотчем в трёх местах.
Рецепты в ней бабушка Валя писала лет пятьдесят. Своим почерком, чужими почерками, вырезками из газет, приклеенными на канцелярский клей. Между страницами лежали засушенные лавровые листья, чек из магазина за девяносто четвёртый год и открытка от подруги, которой давно не было.
Катя приезжала к ней по субботам.
— Кать, почитай мне про пирог с капустой, — говорила бабушка. — У меня руки в тесте.
Катя открывала тетрадь и читала. Про капусту, про яблочный, про хворост, про сметанный крем, про заливное, которое почему-то называлось «как у Зинаиды».
Бабушка слушала и молча кивала.
Это повторялось каждую субботу. Иногда по два раза за приезд.
Катя думала, что дело в возрасте. Человеку восемьдесят один, память подводит, страшно ошибиться в пропорциях, вот и перепроверяет.
Хотя странность была видна сразу, если бы кто-нибудь захотел её увидеть: пирог с капустой бабушка Валя пекла лет шестьдесят подряд и делала это, не задумываясь, как дышала.
Один раз Катя попробовала помочь по-другому:
— Бабуль, давай я тебе крупно перепишу. Маркером, на листы А4, повесим на стенку.
— Не надо, — быстро сказала бабушка. — Мне так нравится, когда ты читаешь.
Странность заметилась в мае.
Бабушка налила чай и поставила чашку рядом с блюдцем. Не на него, а именно рядом, в двух сантиметрах, и не поправила.
Потом было ещё. Соль вместо сахара в компоте. Тапки, надетые не на ту ногу. Пуговица, застёгнутая через одну. Кастрюля, поставленная на соседнюю конфорку, холодную.
Катя приехала в следующую субботу пораньше, открыла дверь своим ключом и тихо прошла на кухню.
Бабушка стояла у стола. Перед ней лежала раскрытая тетрадь.
Она вела пальцем по строчке и шевелила губами.
Только палец шёл не по той странице. Тетрадь была открыта на разделе с соленьями, а бабушка проговаривала рецепт пирога.
— Ба.
Бабушка вздрогнула и захлопнула тетрадь.
Разговор был тяжёлый и короткий.
Зрение у Валентины Ивановны начало садиться года два назад. Сначала расплылись газеты, потом ценники в магазине, потом лица людей на другой стороне улицы. К весне она видела примерно так, как видит человек через запотевшее стекло: свет, пятна, очертания.
Врача она не вызывала.
— Кать, а что он мне сделает? — сказала она. — Мне восемьдесят один год. Скажет: возраст.
— Он скажет: катаракта. Или глаукома. Это лечат.
— Не выдумывай.
Про субботние чтения она объяснила просто. Рецепты она знает наизусть все до одного. Читать их не надо. Надо было, чтобы внучка сидела за столом и читала вслух, потому что тогда бабушка могла сорок минут слушать её голос, и никто ни о чём не догадывался.
— Я боялась, что ты будешь ездить реже, если узнаешь.
— Почему реже?
— Потому что с больной старухой сидеть тяжело. А со мной пока весело.
Катя записала её к офтальмологу в четверг.
Диагноз оказался тот самый, который в восемьдесят один год ставят каждому второму, и который отлично оперируют. Сначала один глаз, через два месяца второй.
Через полгода бабушка Валя впервые за долгое время прочитала ценник в магазине сама и, по её собственным словам, страшно расстроилась, увидев цены.
Тетрадь по-прежнему лежит на кухне.
По субботам Катя всё так же читает вслух: про капусту, про хворост, про заливное «как у Зинаиды». Бабушка слушает и кивает.
Обе прекрасно знают, что читать не обязательно.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
