Первого сентября две тысячи двадцатого не стало Бориса Клюева.
Для одних он навсегда граф Рошфор — тот самый, в чёрном, со шпагой, с холодной усмешкой. Для других — Майкрофт Холмс, брат великого сыщика, человек-глыба в кресле клуба «Диоген». Для третьих, и таких, пожалуй, больше всего, — Николай Петрович Воронин, отец семейства из сериала, который шёл в стране десять лет подряд.
Три разных зрителя, три разных актёра. И один человек.
Родился он в Москве тринадцатого июля сорок четвёртого. Отец, Владимир Клюев, тоже был актёром, но сына почти не застал: его не стало в сорок восьмом, мальчику было четыре года.
В Щепкинское училище он поступил не с первого захода. Провалился, год отработал — и пришёл снова.
А дальше случилось то, что сегодня выглядит почти невозможным. В шестьдесят девятом двадцатипятилетний выпускник пришёл в труппу Малого театра.
И остался там на пятьдесят один год.
С шестьдесят девятого по двадцатый. Полвека на одной сцене, в одном здании на Театральной площади. В том же шестьдесят девятом он начал преподавать в Щепкинском — том самом, куда когда-то не поступил, — и дошёл до профессорской должности и заведования кафедрой актёрского мастерства.
Кино шло параллельно. В семьдесят девятом — Рошфор в «Д’Артаньяне и трёх мушкетёрах». В восьмидесятом и восемьдесят шестом — Майкрофт у Масленникова. В восемьдесят четвёртом — агент Трианон в «ТАСС уполномочен заявить», роль, после которой его на улице узнавали как «того самого шпиона».
Заслуженный артист РСФСР — восемьдесят девятый. Народный артист России — две тысячи второй.
А потом ему было шестьдесят пять, и ему предложили ситком.
Играть отца в семейной комедии, которую снимают по американскому формату, быстро, сериями, с закадровым смехом. Актёр Малого театра с тридцатью годами классической сцены за плечами.
Он согласился.
«Воронины» выходили с две тысячи девятого по девятнадцатый. За Николая Петровича он получил ТЭФИ в двенадцатом. И вышло так, что миллионы зрителей, которые никогда не были в Малом, знали его лицо наизусть — по человеку, который ворчит на кухне и прячет от жены заначку.
Он к этому относился спокойно. Говорил, что зритель имеет право любить актёра за что хочет.
Последние годы он играл, зная свой диагноз. Выходил на сцену Малого, вёл курс, снимался. Ученики вспоминали потом, что он не разрешал себя жалеть и приходил на занятия ровно по расписанию.
Первого сентября две тысячи двадцатого его не стало. Ему было семьдесят шесть.
Пятьдесят один год в одном театре. И полстраны, которая помнит его по кухне Ворониных.
