Двадцать девятого сентября Алле Демидовой исполнится восемьдесят девять. Той самой — из «Зеркала», из «Стакана воды», из «Служили два товарища».
Она до сих пор выходит на сцену с поэтическими программами и читает так, что зал не кашляет.
А начиналось всё с отказа.
Сразу после школы она пришла поступать в Театральное училище имени Щукина. Читала, волновалась, ждала.
Приговор вынес педагог Владимир Москвин, и звучал он, по её собственным рассказам, именно так, как звучат приговоры: «Девочка, с такой дикцией в артистки не ходят!»
Речь шла о шипящих. У абитуриентки был дефект дикции, и в театральном училище это считалось делом решённым.
Она не стала спорить.
В тот же год подала документы в Московский университет и поступила на экономический факультет — на курс, который потом называли «лицейским»: из него вышло несколько академиков.
Пять лет она честно училась на экономиста. Диплом получила в пятьдесят девятом.
Правда, параллельно случилась одна вещь, о которой на факультете знали все.
При университете работал Студенческий театр МГУ, и туда она пришла ещё в пятьдесят восьмом. Сыграла Лиду Петрусову в спектакле «Такая любовь» — и это была не самодеятельность в дурном смысле слова, на тот театр ходила вся Москва.
А дальше произошло то, чего не бывает.
В год окончания университета Демидова снова пошла в Щукинское. С той же дикцией, с теми же шипящими, только теперь с дипломом экономиста в кармане.
На этот раз её взяли — на курс Анны Орочко.
Взяли, кстати, условно: дикция никуда не делась, с ней потом отдельно работал логопед, а шипящие так и остались её фирменной особенностью на всю жизнь. Та самая «неисправимая» речь, из-за которой её развернули у дверей, через двадцать лет стала одной из самых узнаваемых актёрских интонаций в стране.
Дипломную роль она получила в спектакле, который сегодня знает каждый, кто хоть немного интересуется театром.
Это был «Добрый человек из Сезуана» Брехта в постановке молодого педагога Юрия Любимова. Демидова играла госпожу Янг.
Студенческий дипломный спектакль имел такой резонанс, что в апреле шестьдесят четвёртого на его основе фактически заново открыли театр — Московский театр драмы и комедии на Таганке. С Любимовым во главе.
Так вчерашняя студентка-экономистка оказалась в труппе, которая на тридцать лет вперёд определила, что такое живой театр в этой стране.
Дальше был список, который проще перечислять, чем комментировать.
Эльмира в «Тартюфе» — шестьдесят восьмой. Боженцкая в «Часе пик» — шестьдесят девятый, и премия на фестивале польской драматургии. Гертруда в «Гамлете» — семьдесят первый, тот самый «Гамлет» с Высоцким. Раневская в «Вишнёвом саде» — семьдесят четвёртый, постановка Анатолия Эфроса на таганской сцене. Маша в «Трёх сёстрах» — восемьдесят первый.
Отдельная строка — Марина Мнишек в «Борисе Годунове». Спектакль поставили в восемьдесят втором, а на сцену он вышел только двенадцатого июня восемьдесят восьмого: шесть лет между репетициями и премьерой.
Кино у неё началось раньше театра — в пятьдесят седьмом, с крошечного эпизода кондуктора в «Ленинградской симфонии».
Первую заметную роль ей дал Михаил Ромм: студентка в «Девяти днях одного года», шестьдесят первый год.
Настоящая известность пришла с «Дневными звёздами». А шестьдесят восьмой оказался годом, который у актрисы бывает раз в жизни: сразу шесть картин, среди них «Щит и меч», «Живой труп», «Шестое июля» и «Служили два товарища».
Потом были Аркадина в «Чайке» Юлия Карасика, Анна Стентон во «Всей королевской рати», герцогиня Мальборо в «Стакане воды» — та самая роль, после которой её голос и осанку стали пародировать на школьных вечерах.
И «Зеркало» Тарковского, семьдесят четвёртый.
Список званий выглядит так же ровно: заслуженная артистка РСФСР — семьдесят третий, Государственная премия СССР — семьдесят седьмой, народная артистка РСФСР — восемьдесят четвёртый.
В начале девяностых она сделала то, что для актрисы её положения было совсем не обязательно: ушла из большого театра и завела свой.
«Театр А» существовал под конкретные замыслы, а не под репертуарный план. «Федра» по Цветаевой в постановке Романа Виктюка, «Квартет» с ролью Мертей, «Медея», «Гамлет-урок». Спектакли шли с аншлагами и объехали половину Европы.
Параллельно она писала. Девять книг — о театре, о работе актёра, о людях, с которыми пересеклась.
И читала стихи. Ахматова, Цветаева, Блок — не «литературно-музыкальная композиция», а отдельный жанр, который в её исполнении собирал полные залы там, где стихи обычно собирают полтора человека.
В двадцать втором году, в восемьдесят пять лет, она получила «Золотую маску».
Сегодня ей восемьдесят девять, она по-прежнему выходит на сцену и по-прежнему говорит с теми самыми шипящими.
С которыми, как ей когда-то объяснили, в артистки не ходят.
