В начале 1860-х годов в аптеке Wood & Tittamer в Покипси, городке на Гудзоне к северу от Нью-Йорка, появился новый ученик. Шестнадцатилетний парень с пенсильванской фермы, Роберт Вуд Джонсон. Поселили его прямо в доме хозяина.
Хозяином аптеки был Джеймс Вуд, родня по материнской линии. В одних биографиях его называют дядей Роберта, в самой компании Johnson & Johnson пишут, что это был двоюродный брат матери. В главном источники сходятся: аптека была семейная, с оптовым и розничным прилавком, и мальчика туда пристроили родители.
Поблажек родственнику не полагалось. Биографы пишут, что Вуд поставил его сначала на самую чёрную работу и лишь постепенно допускал к тому, что требовало знаний. А потом научил главному, что умел сам: трудному ремеслу лекарственных пластырей.
Готовыми их тогда почти не покупали. Пластырную массу из смол, воска, масел и лекарственных добавок растапливали и намазывали на кожу, полотно или муслин. Для этого в аптеке держали особый инструмент, пластырный утюжок: продолговатое железное лезвие на изогнутой ножке с деревянной ручкой. Ткань натягивали, чтобы она не поехала под железом. По краю оставляли полоску в полдюйма чистой. Перегреешь утюжок, и масса подгорит. Недогреешь, и ляжет комками.
Вот с этого железа и этой липкой массы началась его жизнь в медицинском деле. Через четверть века имя Джонсон будет стоять на фабрике в Нью-Брансуике, а слово «пластырь» в этой истории ещё не раз всплывёт там, где его меньше всего ждёшь.
Только путь туда оказался кривым. Однажды Роберт сам подпишет бумагу, по которой десять лет не имеет права заниматься тем, что умеет лучше всего. И компанию с его фамилией откроют без него.
Ферма на сто пятьдесят акров
Родился он в феврале 1845 года в Пенсильвании, в окрестностях Карбондейла. Число в источниках расходится: одни называют 15 февраля, другие 20-е. Местом рождения обычно указывают сам Карбондейл, в истории компании стоит соседнее местечко Кристал-Лейк.
Отца звали Сильвестр Джонсон, мать Луиза, в девичестве Вуд. Роберт был у них восьмым ребёнком. Семья держала ферму в сто пятьдесят один акр, но жили скромно, и отец брался за любую подработку, чтобы прокормить такую ораву.
Мальчика всё-таки выучили. Три года он провёл в методистском пансионе, семинарии Вайоминг в Кингстоне, там же, в Пенсильвании. Дальше родители рассудили практично: нужно ремесло, и лучше у своих. Так в 1861 году он оказался в Покипси, у прилавка родни.
Три года ученичества дали ему не только руку. Аптека торговала и оптом, и в розницу, и подросток видел, как товар приходит, как расходится, кто сколько платит и почему одно лекарство лежит неделями, а другое кончается к обеду. Позже это знание пригодится ему больше, чем умение держать утюжок.
Конторка на Платт-стрит
В 1864 году ученичество закончилось. Девятнадцатилетний Роберт уехал в Нью-Йорк и устроился клерком по заказам в оптовую аптекарскую фирму. В биографиях её называют Roushton & Aspinwall.
Работа была бумажная: накладные, заказы, ящики, сроки. Четыре года он присматривался. А в 1868-м решил, что пора работать на себя.
Начинал скромно, почти смешно для будущего промышленника. Снял конторку по адресу Платт-стрит, 36, в деловом квартале нижнего Манхэттена, и записался брокером и импортёром лекарств и химикатов. Ни цеха, ни склада. Стол, связи и умение договариваться.
Среди соседей по ремеслу нашёлся другой брокер, Джордж Сибери. Они сошлись по-приятельски, а через несколько лет решили, что вдвоём выйдет больше, чем порознь.
Пластырь на резине
Фирму Seabury & Johnson компаньоны основали в 1873 году. Справка 1893 года из журнала Western Druggist называет 1874-й, в истории самой компании стоит 1873-й. Партнёрство было равным: Сибери стал президентом, Джонсон секретарём и управляющим продажами.
Дело построили на том самом ремесле из Покипси. Только Роберт решил делать пластыри по-новому. Вместо старой массы, которую надо было греть и мазать утюжком, он взял основу из индийского каучука. Такой пластырь можно было намазать заранее, свернуть, упаковать и продать в любую аптеку страны.
Старые аптекари потом вспоминали, как видели его на каком-то чердаке за этой работой: он сам намазывал первые пластыри на резиновой основе. Тот же журнал пишет, что со временем у фирмы на каучуке были сделаны все пластыри из американской фармакопеи.
Дело пошло. Фирме стало тесно, и она переехала в большое помещение в южном Бруклине. К 1878 году, по данным его биографии, оборот дошёл до десяти тысяч долларов в месяц.
Три часа в Филадельфии
В 1876 году в Филадельфии открылась большая Столетняя выставка. Seabury & Johnson привезли туда свои пластыри, и представлял фирму Роберт. Ему был тридцать один год.
При выставке собрался Международный медицинский конгресс. Главным гостем на нём был британский хирург Джозеф Листер. Он приехал рассказать о своём способе, который называли антисептикой.
Суть его была в том, что раны после операции воспаляются не сами по себе. Вслед за Луи Пастером Листер считал, что виноваты невидимые глазом микробы, и боролся с ними карболовой кислотой: обрабатывал ею рану и накрывал её повязкой, пропитанной тем же раствором. Говорил он, как рассказывают в Johnson & Johnson, около трёх часов.
Принимали его прохладно. Многие американские врачи отнеслись к идее скептически: обрабатывать карболкой руки, инструменты и повязки из-за того, чего никто не видел, многим казалось лишней морокой.
Был ли Роберт Джонсон в том зале? Компания всегда рассказывает эту историю так: был, слушал и вышел из зала убеждённым, что за этим будущее. Так же её пересказывают составители его биографии в Национальном зале славы американского бизнеса. Но это рассказ самой фирмы и её историков. Отдельного документа, где Джонсон в тот день записан среди слушателей, в открытых источниках найти не удалось, поэтому сцену в зале честнее считать семейным преданием.
Зато дальше начинаются факты. Справка в Western Druggist 1893 года пишет, что Джонсон взялся приспособить идеи Листера для обычного практикующего врача. Он понимал две вещи. Метод должен быть таким простым, чтобы с ним справился любой доктор, а не только знаменитый профессор. И повязка обязана доехать до хирурга в дальней глуши в полной сохранности.
Пока это были мысли. На чердаке в Бруклине по-прежнему мазали пластыри.
Брат на брата
Отношения компаньонов тем временем портились. Собрания партнёров превращались в перепалки. Биограф Джонсона Лоуренс Фостер объясняет это так: Роберт охотнее брался за новое и любил держать всё в своих руках, а Сибери, похоже, любил то же самое.
Потом Сибери привёл в фирму своего брата. Роберт ответил тем же и привёл сразу двоих, младших братьев Джеймса Вуда и Эдварда Мида Джонсонов. Джеймс оказался толковым производственником, и ему поручили цеха. Сибери это, судя по всему, понравилось ещё меньше.
Кончилось тем, чем такие истории обычно и кончаются. Каждый предложил выкупить долю другого. Перетягивание длилось долго, и в итоге Сибери выкупил долю Джонсона.
Условия были жёсткими. Деньги за долю Сибери выплачивал частями. А Роберт обязался десять лет не открывать конкурирующего дела. Даты в источниках снова расходятся: продажу долей относят то к 1880 году, то к 1885-му, а уход братьев из фирмы история компании датирует концом 1885-го.
Человек, который почти четверть века занимался пластырями и лекарствами, остался без права на собственное ремесло. Ему было около сорока.
Табличка из окна поезда
Но младших братьев договор не связывал. Они его не подписывали.
Холодным январским днём 1886 года Джеймс Вуд Джонсон ехал поездом Пенсильванской железной дороги из Нью-Йорка в сторону Филадельфии. Где-то на полпути, в городе Нью-Брансуик, он увидел из окна табличку «Сдаётся».
Висела она на пустом здании метрах в пятидесяти от путей. Четыре этажа красного кирпича, полуподвал, арочные окна и приметная квадратная труба. Раньше там была обойная фабрика Janeway & Carpender, которая переехала в помещение побольше в нескольких кварталах.
Джеймс сошёл с поезда и снял верхний этаж.
Место было удобное. Железная дорога, река, на полпути между двумя большими городами. Братья заняли тысячу долларов и открыли своё дело. Начинали, как пишут биографы, всё с тех же пластырей.
Первыми на фабрику пришли четырнадцать человек: восемь женщин и шесть мужчин. Местная газета в марте обещала, что рабочих рук будет от пятидесяти до ста. Первый чек компания выписала 25 марта 1886 года, получателем был железнодорожный приёмщик грузов.
Джеймс встал к станкам, Эдвард Мид взял на себя продажи. Роберт смотрел на это со стороны. Вход ему закрывала его же подпись.
Отказ от денег
Дела у братьев шли медленно. Без старшего с его связями, деньгами и опытом продаж фабрика на верхнем этаже скорее держалась, чем росла.
Выручила, как ни странно, та самая сделка с Сибери. Бывший компаньон начал задерживать выплаты за долю. И Роберт предложил обмен: он освобождает Сибери от будущих платежей, а взамен получает свободу вернуться в дело.
Сибери согласился. Осенью 1886 года, по данным истории компании в сентябре, Роберт Вуд Джонсон пришёл на фабрику в Нью-Брансуике. Получилось, что право на собственное ремесло он, по сути, выкупил, отказавшись от денег, которые ему были должны.
Дальше всё завертелось быстро. За год число работников выросло с сорока до ста двадцати пяти. 28 октября 1887 года компанию зарегистрировали с капиталом сто тысяч долларов. Роберт получил сорок процентов акций и пост президента, Джеймсу и Эдварду Миду досталось по тридцать. Джеймс стал главным по производству, Эдвард Мид секретарём.
Биографы, к слову, не льстят новому президенту. В справке Национального зала славы бизнеса прямо сказано, что скромность не входила в число его сильных сторон.
Аптекарь с соседней улицы
В начале 1887 года Роберт познакомился с Фредом Килмером, аптекарем из того же Нью-Брансуика. Общительный президент фабрики и дотошный аптекарь быстро подружились, и дружба эта продлилась до конца жизни.
В 1889 году Джонсон позвал Килмера в компанию. Должность придумали солидную, директор по научной части. Килмер занимал её до 1934 года, то есть ещё четверть века после смерти самого Роберта.
Именно Килмер взялся за то, о чём Джонсон думал со времён Филадельфии: как сделать повязку, которая придёт к хирургу чистой. Компания выпустила для врачей руководство «Современные методы антисептической обработки ран». По словам Western Druggist, такие книги рассылали в огромных количествах. Медицинскую идею фирма продавала вместе с товаром, и одно без другого не работало.
Сами повязки шли по шагам. По данным компании, первые стерильные хирургические перевязочные материалы массового выпуска она выпустила в 1887 году. А к концу 1891-го, как пишут биографы, лаборатория Килмера разобралась, как делать стерильную вату и марлю в заводских количествах, а не по одной упаковке.
Для мальчика из Покипси, который когда-то мазал пластыри у родни вручную, это был полный круг. Тогда каждая штука делалась одна за другой, под горячим железом. Теперь из цехов уходили тысячи одинаковых пакетов, и в каждом лежало ровно то, что обещала этикетка.
Разговор в поезде на Колорадо
В 1888 году, скорее всего весной, Роберт поехал отдохнуть в Колорадо. Ехал по линии Denver & Rio Grande и разговорился в вагоне с главным хирургом этой железной дороги.
Хирург рассказал ему то, о чём пассажиры обычно не думают. Люди, которые обслуживали поезда и укладывали пути через всю страну, часто получали тяжёлые травмы. А больница могла оказаться за многие мили от места, где это случилось.
Джонсон вернулся домой и сел за письма. Он написал хирургам разных железных дорог и спросил, что им нужно иметь под рукой на такой случай. Ответы собрали, и по ним компания сделала первые коммерческие аптечки первой помощи. Один вариант предназначался для железной дороги, другой для обычных домов.
Внутри лежали стерильные перевязочные материалы, шовный материал и хирургический пластырь. Пластырь, опять он. Килмер помог написать к аптечкам руководство по первой помощи, и наборы стали продавать и предприятиям, и семьям.
Из случайного разговора в вагоне выросла вещь, которая потом появилась в цехах, конторах, машинах и на кухонных полках.
Жестянка итальянского талька
Около 1890 года Килмеру пришло письмо от врача. Тот жаловался, что лекарственный пластырь раздражает кожу пациента.
Килмер ответил не письмом, а посылкой. Отправил доктору баночку итальянского талька, чтобы присыпать кожу под пластырем, если понадобится. В разных пересказах дата этого эпизода гуляет от 1890 до 1892 года.
В компании историю обсудили и решили, что идея неплохая. К некоторым пластырям стали прикладывать маленькую жестянку талька. Со временем тальк стал отдельным товаром.
В 1894 году вышла присыпка с надписью «для туалета и детской», будущая Johnson’s Baby Powder. В том же году компания выпустила и наборы для рожениц. Так выходило, что фирма, начинавшая с хирургических повязок, понемногу добралась до детской комнаты.
Началось же всё опять с пластыря. С того самого ремесла, которое шестнадцатилетний Роберт осваивал у родни в Покипси.
Год, когда стало туго
У Джонсона был характер, о котором охотно вспоминают в истории компании. Президент держал правило: интересы пациента идут раньше прибыли. Звучит как девиз с плаката, но кое-что он подтверждал на деле.
Когда в 1907 году в Америке грянул тяжёлый кризис, Джонсон поступил не так, как в таких случаях поступали многие хозяева. Работников он не выставил за ворота. Сократил часы и урезал зарплату, но место сохранил каждому. Позже компания будет держаться той же линии и в другие трудные годы.
В 1906 году на фабрике завели свою медицинскую помощь для рабочих. В 1909-м ночной смене стали давать бесплатную горячую еду. В 1908-м компания взяла на работу первую женщину-учёного.
Дом, семья и друзья
Женат Роберт был дважды. В 1880 году он женился на Эллен Катлер, от этого брака у него осталась дочь Роберта. Второй женой стала Эванджелина Армстронг. В 1890-х у них родились сыновья Роберт и Джон Сьюард и дочь Эванджелина.
Сын Роберт, названный в честь отца, много лет спустя сам возглавит компанию. Но это уже другая история.
В кругу знакомых Джонсона были люди, далёкие от пластырей. В истории компании упоминают его дружбу с писателем-фантастом Эдвардом Пейджем Митчеллом и с рекламщиком Джеймсом Уолтером Томпсоном, одним из первых мастеров американской рекламы. Общительный, напористый, не слишком скромный, он одинаково легко сходился и с аптекарем с соседней улицы, и с газетчиком из Нью-Йорка.
Младший брат Эдвард Мид, к слову, тоже оставил след в рекламе: он придумал первые объявления компании и запустил её первую общенациональную кампанию сразу в семи крупных журналах. А почерк другого брата, Джеймса, по преданию компании, лёг в основу знаменитой рукописной надписи Johnson & Johnson.
Последняя неделя
31 января 1910 года Роберт Вуд Джонсон почувствовал себя плохо и ушёл из конторы раньше обычного. Через неделю, 7 февраля, его не стало. Умер он в Нью-Брансуике, в городе, где когда-то его брат увидел из окна поезда табличку «Сдаётся».
До шестьдесят пятого дня рождения ему не хватило меньше двух недель.
Президентом компании после него стал брат Джеймс Вуд Джонсон, тот самый, что снял когда-то верхний этаж обойной фабрики.
Килмер, друг и правая рука Роберта, говорил на прощании о главной его черте. Если Джонсон убеждался, что вещь, которую он может сделать, спасёт жизнь и избавит людей от страданий, он налаживал её выпуск и предлагал врачам, не оглядываясь на прибыль. Так, по крайней мере, сказал о нём человек, проработавший рядом с ним больше двадцати лет.
Утюжок и фабрика
Если сложить эту жизнь в одну линию, получается странная картина.
Шестнадцатилетний ученик в Покипси натягивает ткань и водит по ней горячим железом, стараясь не сжечь пластырную массу. Молодой брокер снимает конторку на Платт-стрит. Компаньон Сибери выкупает его долю и берёт с него слово десять лет не лезть в любимое дело. Брат из окна поезда замечает табличку на кирпичной стене. А сам Роберт возвращается в дело, отказавшись от денег, которые ему задолжали.
И ведь всё, что потом вырастет на этой фабрике, держится на том первом ремесле. Пластыри, которые он учился мазать у родни. Повязки, которые обязаны доехать до хирурга чистыми. Аптечка из разговора в вагоне. Жестянка талька, приложенная к пластырю из-за одного врачебного письма.
Красивую сцену в филадельфийском зале компания рассказывает уже полтора века, и, может быть, всё так и было. Но даже без неё в этой истории хватает поворотов. Главный из них случился не на конгрессе, а на скучной бумаге о продаже доли, когда человек, которому запретили заниматься своим делом, нашёл способ вернуть себе это право.
