Мечтал строить машины, но попал в ученики к часовщику ⏱, в Америку приплыл с тридцатью долларами, а через четырнадцать лет его машина отлила строку для нью-йоркской газеты 📰: Оттмар Мергенталер

Утром 26 октября 1872 года пароход «Берлин» из Бремена подошёл к причалу Локаст-Пойнт в Балтиморе. В трюме, на самых дешёвых местах, плыли около пятисот переселенцев. Почти все направлялись дальше на Запад, к земле и фермам. Среди них был голубоглазый парень восемнадцати лет, ростом около ста семидесяти сантиметров, широкоплечий, с деревянным сундуком, в котором лежала тёплая одежда на зиму. Денег у него было тридцать долларов.

Ещё у него были серебряные часы в жилетном кармане. Американский биограф Джордж Айлс, написавший о нём в 1912 году, рассказывает, что всю дорогу через океан парень каждый день подводил их, пока они не стали идти так же точно, как корабельный хронометр. В списке пассажиров он записался часовщиком.

Через четырнадцать лет в нью-йоркской газете заработает машина, которую придумал этот часовщик. Она будет отливать из горячего металла целые строки текста, и наборщик за клавиатурой будет работать в несколько раз быстрее, чем его товарищи у старинной кассы с литерами. Эдисону приписывают слова, что это «восьмое чудо света». Газеты станут толще, книг станет больше, а сама машина простоит в типографиях почти сто лет.

Звали парня Оттмар Мергенталер. А машину назовут линотипом, от английского «line of type», «строка металла».

Сын сельского учителя

Оттмар родился 11 мая 1854 года в деревне Хахтель в королевстве Вюртемберг, на юге Германии. Отец, Иоганн Георг Мергенталер, был сельским школьным учителем. Мать, Розина, происходила из семьи, где учительствовали поколениями. Оттмар был третьим сыном в семье.

Учителей переводили с места на место, и в 1858 году семья осела в деревне Энзинген. Там мальчик и вырос. В 1859 году умерла мать, Оттмару было пять лет. Через два года отец женился снова, на Каролине Галь. Немецкие биографы пишут, что мачеха стала детям заботливой матерью.

Жили бедно. Жалованье сельского учителя было маленьким, и дети работали наравне со взрослыми. Много лет спустя Мергенталер описал своё детство сам, и описал необычно, в третьем лице, будто рассказывал о постороннем мальчике. Он помогал готовить, мыл посуду, зимой топил печь, летом копался в огороде, а круглый год кормил свиней и скотину, которых держали для семейного стола.

«Работа и никаких игр, — вспоминал он. — Но мальчик сносил почти любую нагрузку охотно, потому что привык к ней с детства и другого не знал».

Зато у мальчика были руки. Он вырезал перочинным ножом фигурки животных из дерева и присматривал за несколькими часами в округе. Немецкие и американские биографы рассказывают одну и ту же историю: подросток привёл в порядок сломанные часы на колокольне в Энзингене. По одной из версий, тайком и в тринадцать лет. Сам Мергенталер писал скромнее: что он «много лет успешно управлялся с довольно своенравными деревенскими часами».

Учителем быть не хотел

В четырнадцать лет его ждала дорога, которую выбрали родители: учиться на учителя и со временем пойти по стопам отца. Мальчик много об этом думал. В автобиографии сохранился его внутренний разговор с самим собой: «Хочу ли я быть учителем?» И ответ: «Нет. С какой стати?»

В доме отца он видел маленькое жалованье без надежды на прибавку и придирки школьных инспекторов.

Тогда отец и деревенский пастор, который считал мальчишку очень способным, пошли по мастерам узнавать, какое ремесло сейчас в цене. Мергенталер описал этот обход с явной усмешкой. Столяр сказал, что его дело губят большие фабрики, а вот плотник ещё неплохо зарабатывает. Плотник мрачно посмотрел на своё ремесло и посоветовал слесаря или оружейника. Те, в свою очередь, считали человеком будущего механика. И так по кругу, пока все не поняли, что придётся выбирать из нескольких зол.

Сам Оттмар знал, чего хочет. По словам Айлса, он мечтал делать точные математические инструменты, немецкие биографы пишут, что он хотел учиться машиностроению. Но ни на то, ни на другое у отца не было денег. Двое старших братьев уже ходили в реальное училище, на третьего не хватило. А без хорошей школы, объяснили ему, он так и останется простым рабочим.

Выход нашёлся в семье. У мачехи был брат, Луис Галь, часовых дел мастер в городке Битигхайм. В мае 1868 года четырнадцатилетний Оттмар поступил к нему в ученики.

Условия были обычные для того времени и совсем не сладкие. Четыре года без жалованья. Свои инструменты. Небольшая плата мастеру за науку. Взамен стол и ночлег в доме дяди.

Жалованье на год раньше срока

В доме Галей ему неожиданно понравилось. Работали долго, но весело, и четыре года пролетели быстро. Оттмар разбирался в ремесле почти без подсказок: зубчатые колёса, пружины, крошечные часовые камни. Дядя был так доволен, что начал платить ему жалованье за год до конца ученичества. Айлс уточняет, что за тридцать с лишним лет работы Галь сделал такое единственный раз.

По вечерам и по воскресеньям ученик ходил в школу для молодых ремесленников. Там он впервые сел за техническое черчение. Потом это умение очень пригодится: свои машины он будет рисовать сам, и рисовать ясно.

Американские исследователи приводят его собственные слова: «Ремесло часовщика научило меня прежде всего точности».

Айлс считал, что изобретателем его сделала именно эта школа. Часовщик приучен видеть механизм целиком: добавил одно колесо, и оно обязано сработаться со всеми остальными, иначе часы встанут.

Летом 1872 года ученичество закончилось. В маленьком Битигхайме хорошему мастеру было тесно, и Оттмар решил попытать счастья за океаном. В Вашингтоне жил сын его мастера, Август Галь. У него была своя мастерская электрических приборов. Оттмар написал ему и попросил взаймы денег на билет, с тем чтобы отработать долг на месте. Деньги пришли быстро.

Мастерская в Вашингтоне

С причала в Балтиморе он сразу поехал в Вашингтон. Электрические приборы были для него новым делом, но через пару лет он уже стал в мастерской старшим, а когда хозяин уезжал, вёл все дела.

Мастерская делала электрические часы и звонки, а ещё приборы для молодой американской метеослужбы: дождемеры, снегомеры, самописцы скорости ветра. Многое из этого собирал сам Мергенталер.

По тогдашнему закону к каждой заявке на патент прилагали модель изобретения, и строили эти модели чаще всего прямо в столице. Изобретатели приходили в мастерскую каждый день, и молодой немец привык думать, как сделать чужую идею лучше.

Друг его молодости Генри Томас вспоминал эти годы как самые счастливые в жизни Оттмара: «Мы были компанией молодых немцев, жили вместе, пели вместе и подолгу гуляли. По воскресеньям уходили к Грейт-Фолс, и на ферме у знакомого немца нас кормили простоквашей, картошкой в мундире и чёрным хлебом. С чужими Оттмар был почти молчалив, а среди нас раскрывался. У него был хороший баритон».

Осенью 1873 года по Америке ударил финансовый кризис, и работы в Вашингтоне почти не стало. Август Галь решил, что виноват сам город, и перевёз дело в Балтимор. Мергенталер, по его собственным словам, отговаривал. Заказов не прибавилось и там, а к 1876 году хозяин задолжал рабочим сотни долларов.

Наборщик у кассы

Газеты и книги тогда набирали почти так же, как во времена Гутенберга. Перед наборщиком стояла деревянная касса примерно на полторы сотни ячеек, в каждой своя буква, цифра или знак. Литеры он брал по одной и ставил в ряд в узкую металлическую верстатку.

Хуже всего был конец строки. Слова разной длины, а строка должна закончиться ровно у края, и наборщик подбивал пробелы на глаз. Айлс подсчитал, что на одну эту выключку уходила шестая часть рабочего дня. Быстрый мастер набирал за час около трёхсот пятидесяти слов, а после печати все литеры ещё надо было разобрать обратно по ячейкам.

Печатные машины к тому времени работали быстро, а набор оставался ручным. Изобретатели пробовали его механизировать и почти все спотыкались на одном: как машине выровнять строку.

Чужая машина

Однажды в начале августа 1876 года в балтиморскую контору Галя пришёл изобретатель Чарльз Мур. Он привёз машину собственной конструкции, которую называл «пишущей». Машина печатала текст литографской краской на бумажную ленту. Ленту потом резали на строки, переносили на литографский камень и с него печатали. Работала она плохо. Мур был уверен, что виноваты мастера, которые её собирали.

Оттмар разобрал устройство и сказал, что дело не в сборке, а в самой конструкции. Подумав несколько дней, он придумал, как машину переделать и заодно сильно упростить, и уговорил Галя взяться за работу на свой риск. Условие было жёсткое: удача приносила 1600 долларов, неудача не приносила ничего.

Машину переделали, и пробная модель сделала всё, что от неё ждали. Летом 1877 года Мергенталер собрал её в полную величину. Буквы ложились на ленту чётко. А дальше всё упёрлось в литографию: камень не принимал тонких линий, краска ложилась пятнами, а главное, такая печать была слишком медленной. Айлс потом напишет о самой затее без жалости: никакой изобретатель ничего бы из неё не сделал.

Тут в историю вошёл человек, которого Мергенталер позже назовёт «отцом линотипа». Это был вашингтонский судебный стенографист Джеймс Клифейн, один из тех, кто вложил деньги в машину Мура. По работе ему приходилось размножать судебные бумаги, и быстрый набор был нужен ему, пожалуй, больше всех.

Клифейн предложил новый путь. Пусть машина, похожая на пишущую, выдавливает буквы на полосе папье-маше, а уже в эту форму заливают металл, как делают в типографиях стереотип. Мергенталер сходил в соседнюю типографию посмотреть, как это делается, и вернулся мрачным.

— Не возлагайте на меня ответственность за результат, — сказал он.

— Дайте мне машину для оттиска, а об остальном позабочусь я, — ответил Клифейн.

К концу 1878 года машина была готова, и буквы на папье-маше выходили ровными. Но расплавленный металл пролезал в каждую пору бумаги, и отделить отливку от формы почти не удавалось. Ради одной приличной страницы удачные отливки часами чистили перьями, щётками и кислотой. Успех всякий раз казался близким, но в руки не давался.

В конце концов он сказал заказчикам прямо: из этого ничего не выйдет. Они не поверили и ещё пять лет бились над папье-маше в собственной мастерской в Вашингтоне.

А у Мергенталера к концу 1879 года появилась своя идея: выдавливать форму не по букве, а сразу целой строкой, выровненной заранее. Он даже набросал чертёж. Но денег на опыты в кассе не было ни цента, и в приступе злости он изорвал этот набросок на полоски.

Свой угол на Бэнк-лейн

Жизнь между тем шла своим чередом. В 1881 году Оттмар женился на Эмме Лахенмайер, дочери немецких родителей. В браке родятся четыре сына и дочь. Примерно тогда же он стал компаньоном Августа Галя.

Компаньонами они пробыли два года. В первый день 1883 года Мергенталер расстался с мастерской родственника и открыл свою, маленькую, на улице Бэнк-лейн в Балтиморе.

В январе того же года к нему снова пришли Клифейн и его товарищи. Они признали, что шли ложным путём, но цель не бросили: им нужна была машина, которая заменит ручной набор целиком. Расходы взял на себя вашингтонский адвокат Лемон Хайн, по словам Айлса, прирождённый дипломат.

Первую модель, на двенадцать букв, собрали в спешке, она скрипела и сбоила. Осенью 1883 года испытали большую, и снова всё упёрлось в мокрое папье-маше: машина работала быстрее, чем сохла бумага.

Тогда часовщик вспомнил опыт словолитчиков. Четыре века они знали, что типографский сплав застывает почти мгновенно и к металлической форме не прилипает. Значит, бумагу вон, лить надо в металл.

Идея в поезде

Новая беда была денежной. По первому расчёту машине требовалось 4500 металлических матриц, а каждая тогда стоила два доллара. Девять тысяч долларов. Где их взять? Несколько недель Мергенталер ломал над этим голову.

Его вызвали в Вашингтон на совещание с Клифейном и Хайном. В поезде, под стук колёс, ему пришла мысль, которая потом определила всё. А зачем вообще отдельные матрицы? Почему бы одной и той же машине не выдавливать форму и тут же отливать в неё металл?

Так впервые родилась мысль соединить набор и отливку в одном механизме. Друзья в Вашингтоне сначала упирались: если всё так просто, почему этого не сделали давно? Потом сдались и велели строить.

Дальше одна модель сменяла другую. Последней в этом ряду стала ленточная: на краях узких латунных лент были выдавлены буквы, на каждой ленте полный алфавит. Нажимаешь клавишу, лента опускается, и нужная буква встаёт в строку. Потом к строке подходил литейный механизм, и выходил металлический брусок с целой строкой текста.

Строка, блестящая как серебро

Первую такую машину подготовили к испытанию в 1884 году. На показ пригласили друзей и пайщиков. Дюжины человек хватило, чтобы заполнить маленькую мастерскую на Бэнк-лейн. Гости пришли на полчаса раньше назначенного, и изобретатель при них спокойно доводил последние кулачки и формы.

Айлс описывает эту сцену так, будто стоял в той же комнате. Мергенталер встал к клавиатуре таким же спокойным, каким был все восемь лет с того дня, когда в мастерскую принесли машину Мура. Он набрал строку и повернул приводной шкив вручную, следя за каждым движением механизма, пока тот не прошёл полный круг и не остановился. Всё двигалось легко и точно.

Тогда он попросил подключить паровой привод. Набрал вторую строку, вынул пробку из металлического насоса и нажал клавишу отливки. Матрицы бесшумно скользнули на места, их зажало и выровняло, насос выбросил расплавленный металл. Из машины выпала готовая строка, блестящая, как серебро. На всё ушло пятнадцать секунд.

Изобретатель отлил ещё несколько строк и уступил место у клавиатуры мисс Джулии Кэмп, опытной машинистке, которая много лет лучше всех работала на прежних машинах Клифейна. У неё строки выходили не хуже, чем у самого Мергенталера.

Айлс сравнивал этот день с тем, когда Гутенберг снял первый оттиск с подвижных литер.

Хорошее против лучшего

Пайщики оформили компанию и дали Мергенталеру мастерскую побольше, на Кэмден-стрит. По договору все его изобретения, прошлые и будущие, принадлежали компании, а ему с каждой машины шёл процент.

В феврале 1885 года улучшенную машину, которая уже сама выравнивала строки, показали в одной из вашингтонских гостиниц. Посмотреть на неё съехались печатники из разных стран, в честь изобретателя дали банкет.

А он уже видел её недостатки. Ошибся оператор в середине строки, и всё набранное до ошибки шло в брак. Механизм был спрятан, человек за клавиатурой не видел, что делает.

Мергенталер решил переделать машину сверху донизу. Вместо лент с целым алфавитом пусть каждая буква живёт в отдельной маленькой латунной матрице. Матрица падает из своего гнезда, едет на виду у оператора, встаёт в строку, после отливки возвращается обратно.

Для пайщиков это был удар. Им снова предлагали новую машину, хотя старая только что прошла испытание. Когда же кончатся опыты и начнутся дивиденды? Хайн, верный друг изобретателя, сказал об этом с невесёлым юмором: «Немногие акционеры способны выдержать, когда им говорят, что у них лучшая машина в мире, но надо сделать ещё лучше».

И всё-таки они согласились ещё раз. Летом 1885 года машину с отдельными матрицами испытали, и она оказалась лучше всех прежних. Матрицы хранились в вертикальных медных трубках, по нажатию клавиши падали на крошечный рельс и потоком сжатого воздуха неслись к месту сборки строки. За этот воздушный поток модель прозвали «Blower», что-то вроде «воздуходувки».

Машиной заинтересовались газетные издатели из Вашингтона, Нью-Йорка, Чикаго и Луисвилла. Сложился синдикат, который взял компанию в свои руки. Один из новых хозяев хотел перевести фабрику в Чикаго, поближе к себе. Мергенталер отказался уезжать из Балтимора, и фабрика осталась там.

«Оттмар, у тебя получилось!»

В начале июля 1886 года первая машина встала в наборном цехе газеты «Нью-Йорк трибюн». Немецкие биографы называют точную дату, 3 июля. На ней сразу стали набирать ежедневный номер, а заодно книгу о спорте на свежем воздухе, которую считают первой книгой, набранной линотипом.

Откуда взялось само слово, рассказывают по-разному. Все сходятся в одном: название придумал редактор газеты, один из главных пайщиков машины. Увидев, как из машины выпала отлитая строка, он будто бы воскликнул: «Вы отлили строку металла!», по-английски «a line o’ type». Отсюда и «линотип». В семейном предании, которое пересказывал сын изобретателя Герман, восклицание звучит по-другому: «Оттмар, у тебя получилось! Строка металла!» Точных записей того дня нет, и слова эти остаются легендой. А имя прижилось.

К концу 1886 года в «Трибюн» работала уже дюжина таких машин. Казалось, самое трудное позади.

Двести машин без права на исправления

Газетная работа быстро показала слабые места, тем более что операторы до этого с машинами дела не имели. Мергенталер знал, как всё исправить, и просил времени. Совет директоров решил иначе: машина «Трибюн» и так хороша, менять её пока запрещено. И заказал сразу сто штук, а потом ещё сто. Изобретатель предупреждал, что спешка обернётся убытками. Его не послушали.

Мастерскую на Кэмден-стрит расширили, людей стало не сорок, а сто шестьдесят, почти все новички. Для дешёвых матриц понадобилось три десятка специальных станков. Мергенталер печатал для рабочих подробные инструкции и стоял в цеху с рассвета до темноты. Сборщикам назначил премию, десять долларов за каждую машину, собранную в срок и в смету. Один мастер стал собирать по две в неделю и каждую субботу уносил двадцать долларов сверху.

Рабочие его любили. Один из них, Чарльз Вагнер, потом вспоминал: «Не было хозяина, которого любили бы больше. Когда срочные заказы заставляли всех задерживаться, он проходил по цеху и спрашивал, обедали ли мы. Если нет, тут же заказывал обед из соседнего ресторана».

А с директорами отношения портились. Им нужны были дивиденды, и как можно скорее. 15 марта 1888 года, после нескольких резких писем, Мергенталер ушёл из компании, которая носила его фамилию. Фабрику вскоре перевели в Бруклин.

Тот год вообще выдался страшным. Летом умер его четырёхлетний сын Юлиус. В сентябре самого Оттмара свалил тяжёлый плеврит, и несколько недель его жизнь висела на волоске. Выходила его жена Эмма. Но здоровье, по словам Айлса, было подорвано навсегда.

Позже он признает ещё одну свою ошибку. По первому договору ему причиталось 120 долларов с каждой машины. В минуту слабости он согласился на пятьдесят. Это решение он считал главной ошибкой своей жизни. А между тем уже в 1889 году одна «Трибюн» сэкономила на линотипах 80 тысяч долларов.

Десять чеков по двести долларов

Уйдя из компании, он не бросил свою машину. Просто теперь улучшал её на собственные деньги, а денег не было.

Выручил опять Клифейн. Он собрал у друзей десять чеков по двести долларов и прислал Мергенталеру две тысячи. На них и была построена его последняя и лучшая машина: матрицы в ней скатывались под собственным весом, клавиатура стала мягче, механизм прочнее.

В феврале 1890 года её выставили в Нью-Йорке, и за несколько месяцев пришли сотни заказов. Печатники перестали сомневаться. В 1891 году старые компании слились в одну, Mergenthaler Linotype Company. Слово «линотип» впервые встало рядом с его фамилией в названии фирмы. Пришли награды, среди них золотая медаль Эллиотта Крессона от Института Франклина в Филадельфии. Примерно в эти годы, по преданию, Эдисон и назвал линотип восьмым чудом света. Где и когда он это сказал, источники расходятся, поэтому слова принято считать ему приписанными.

В 1895 году глава компании, адвокат Филип Додж, написал Мергенталеру письмо с просьбой разрешить убрать его фамилию из названия фирмы. Объяснил просто: слишком длинно, долго писать и легко ошибиться в написании. Мергенталер отказал. Своё ответное письмо он закончил фразой: «Надеясь, что задуманное унижение меня минует, остаюсь искренне ваш, Отт. Мергенталер». Фамилия осталась в названии ещё на много десятилетий.

Свою небольшую фабрику он устроил на месте старого подковного завода в Локаст-Пойнт, в том самом районе Балтимора, где когда-то сошёл с парохода. Строил по заказу компании линотипы, а для души придумал молотилку. По вечерам пел в немецком хоровом обществе «Лидеркранц» и со временем возглавил его.

Домик Стивенсона

В конце 1894 года врач сказал ему, что у него туберкулёз. Мергенталер уехал в горы Мэриленда, потом поселился на озере Саранак в штате Нью-Йорк, в том самом коттедже, где за семь лет до него жил писатель Роберт Льюис Стивенсон. В июне 1896 года он перебрался в Аризону, под Прескотт, и полгода прожил там в павильоне, который себе построил. Потом переехал в Деминг, в Нью-Мексико.

Там он несколько месяцев писал книгу о своей жизни, по сотням писем и деловых бумаг. В ноябре 1897 года дом сгорел вместе с рукописью и всем архивом.

Он вернулся в Балтимор и написал автобиографию заново, гораздо короче. Ту самую, в которой называет себя «мальчиком» и «молодым человеком» и спрашивает себя, хочет ли он быть учителем.

Оттмар Мергенталер умер в субботу, 28 октября 1899 года, в своём доме на Уэст-Лэнвейл-стрит в Балтиморе. Ему было сорок пять лет. Через три дня его похоронили на кладбище Лаудон-Парк. По завещанию две тысячи долларов он оставил балтиморскому немецкому сиротскому приюту.

Строка за строкой

К концу 1910 года в одной Америке построили 16 тысяч линотипов и около 10 тысяч за её пределами. Машины, которые придумал ученик часовщика из Вюртемберга, набирали газеты большую часть XX века. «Нью-Йорк таймс» рассталась с последними линотипами только летом 1978 года.

В 1954 году, к столетию изобретателя, в Хахтеле открыли памятный музей, а в Германии выпустили почтовую марку с его портретом и линотипом. На деньги вдовы и сына Юджина в Университете Джонса Хопкинса построили лабораторный корпус, его так и назвали, Mergenthaler Hall.

Айлс начинал рассказ о нём с серебряных часов, которые восемнадцатилетний парень всю дорогу через океан подводил по корабельному хронометру. Наверное, это и есть короткая версия его биографии. Учить мальчика на инженера было не на что, и его отдали к часовщику. А часовщик потом научил горячий металл ложиться ровными строками.