Без десяти девять на лавке у парикмахерской «Лира» уже сидели трое.
Один держал на коленях синюю пластиковую папку и разглаживал её ладонью, как будто папка могла помяться от ожидания. Второй, совсем молодой, в куртке не по погоде, смотрел в телефон и шевелил губами. Третий, лет пятидесяти, в отглаженных брюках и старых кроссовках, курил, отвернувшись к рынку, чтобы дым не шёл на остальных.
Виктор Семёнович Лапин поднялся от остановки, увидел их издалека и полез в карман за ключами.
— Доброе утро, мужики, — сказал он. — Замёрзли?
— Нормально, — ответил тот, что с папкой. — Мы не рано?
— В самый раз, — сказал Лапин и отпер дверь.
«Лира» занимала первый этаж пятиэтажки у рыночной площади: два кресла, раковина, вешалка, старый диванчик для ожидающих и кассовый столик у окна. Над зеркалами висели фикусы в кашпо, которые хозяйка поливала сама и никому не доверяла. Пахло лосьоном, мокрыми полотенцами и немного котлетами, потому что в подсобке стояла электроплитка.
Лапин снял куртку, надел чёрный фартук, разложил на белом полотенце ножницы, две расчёски, опасную бритву в чехле, пульверизатор. Включил машинку, послушал, как она гудит. Потом повернулся к двери.
— Ну, кто первый? Бумагу покажите.
Мужчина с папкой расстегнул её, достал листок и протянул. Распечатка письма: «Приглашаем вас на собеседование на должность водителя погрузчика. Понедельник, 11:00». Лапин прочитал до конца, до подписи, и вернул.
— Садитесь. Как стрижём?
— Как-нибудь… чтоб прилично, — сказал мужчина и сел, не опираясь на спинку.
— Прилично сделаем, — ответил Лапин и накинул на него накидку.
Это было его правило, и весь район его знал. По понедельникам, с девяти до двенадцати, Виктор Семёнович стриг бесплатно. Не всех. Только мужчин, которые шли на собеседование, и только если человек показывал приглашение: письмо в телефоне, распечатку, направление из центра занятости, хоть записку от бригадира на тетрадном листке. Бумага должна быть. Без бумаги Лапин вежливо называл цену, четыреста пятьдесят рублей, и показывал на прайс у кассы.
Лапину было пятьдесят семь. Невысокий, плотный, с короткой седой щёткой на голове и спокойными тяжёлыми руками. В «Лире» он работал тринадцатый год, и за это время половина мужского населения района хоть раз сидела у него в кресле. Он не болтал за работой, не спрашивал про цены и жён, не включал радио. Стриг молча и точно, а потом снимал накидку, стряхивал её одним движением, как тореадор, и говорил: «Готово». И всё.
Про понедельники он тоже ничего не объяснял.
В половине десятого пришла хозяйка.
Нина Петровна Грачёва держала «Лиру» двадцать лет. До этого была бухгалтером на хлебозаводе, пока хлебозавод не купили какие-то люди из области и не перевели бухгалтерию к себе. Тогда Нина Петровна взяла кредит, выкупила у города бывшую «Химчистку», сделала ремонт и открыла парикмахерскую. Сама не стригла, но видела каждую ошибку в чужой стрижке с порога. Кресла сдавала мастерам за процент, сорок от каждой стрижки, и вела тетрадь доходов и расходов таким почерком, что налоговая однажды попросила разрешения сделать ксерокопию для образца.
Она вошла, сняла берет, посмотрела на диванчик. На диванчике сидели уже пятеро. У двоих в руках были папки.
— Доброе утро, Нина Петровна, — сказал Лапин, не отрываясь от затылка водителя погрузчика.
— Доброе, — ответила она. — Витя. На минуту.
Он доработал висок, отложил машинку и пошёл за ней в подсобку.
В подсобке стояли стол, чайник, электроплитка, коробки с шампунями и календарь с котятами за позапрошлый год, который Оксана не давала снимать. Нина Петровна села и сложила руки на столе.
— Ковалёв звонил, — сказала она. — Сказал, больше по понедельникам не придёт. Ему в восемь утра в понедельник удобно, он потом в администрацию на работу. А тут, говорит, очередь, как в собесе, и все с папками.
— Ковалёв может во вторник, — сказал Лапин.
— Может. А не хочет. Витя, я тебе уже говорила.
— Говорили.
— Я не про деньги. Свою долю ты в кассу кладёшь, я вижу. Сто восемьдесят с каждой головы. Думаешь, не вижу, что ты из своего кармана платишь?
Лапин промолчал.
— Я про людей, — продолжала Нина Петровна. — В понедельник к нам нормальный клиент не идёт. Нормальный клиент не хочет сидеть в очереди с безработными. Ему неудобно. Он на них смотрит и думает: а вдруг и я? Понимаешь? Люди от этого бегут, Витя. От чужой беды бегут, как от сквозняка.
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь. Ты нас разоришь.
Из зала заглянула Оксана, второй мастер, женский. Ей было тридцать восемь, у неё было двое сыновей-школьников, крашеные в медь волосы и привычка всё слышать.
— Нина Петровна, там ваша Лукина на укладку пришла, — сказала она. — Говорит, в прошлый раз ждала двадцать минут, пока мужиков пропускали. Спрашивает, есть ли сегодня очередь.
— Скажи, нет очереди, — сказала Нина Петровна. — Для неё нет.
Оксана ушла. Нина Петровна посмотрела на Лапина долго, с тем выражением, с каким смотрела на квартальный отчёт с ошибкой.
— Ты хоть объясни, зачем тебе это, — сказала она. — Я пойму. Я не зверь.
— Надо, — ответил Лапин.
— «Надо». Тринадцать лет от тебя слышу «надо».
Он постоял, кивнул и вернулся в зал. Водитель погрузчика так и сидел, прямой, как на приёме у врача, и смотрел на себя в зеркало с недоверием.
Про понедельники в «Лире» ходили разные версии.
Оксана считала, что Семёныч грехи замаливает. Какие именно, она не знала, но говорила об этом клиенткам с таким видом, будто знает. Уборщица тётя Валя была уверена, что это от церкви: бесплатно стричь по понедельникам, как по обету.
Однажды в понедельник в дверь боком протиснулся Толик Сизов, местная достопримечательность. Толик нигде не работал лет пятнадцать, зато знал всё, что происходило на рынке, раньше рынка. Он встал в очередь, дождался, сел в кресло и с достоинством протянул Лапину сложенную вчетверо бумажку.
Лапин развернул. Это был рекламный листок пиццерии с новой вывеской у автовокзала.
— Толя, — сказал он. — Это меню.
— Там написано «требуются», — сказал Толик и ткнул пальцем в угол. — Вот. Мелко.
Лапин присмотрелся. В углу действительно было мелко напечатано: «Требуются курьеры». Он вздохнул.
— Приглашения нет, — сказал он. — Есть объявление. Разница.
— А если я туда пойду?
— Пойдёшь, возьмёшь у них бумагу, что тебя ждут, и приходи в следующий понедельник.
Толик ушёл обиженный. Но в следующий понедельник он пришёл снова и принёс листок из пиццерии, где от руки было написано «Сизов, собеседование в среду в 15:00» и стояла чья-то закорючка. Лапин постриг его так аккуратно, что Толик потом неделю ходил мимо рынка медленно, с поднятой головой. Курьером его, правда, не взяли. Но он стал бриться.
Это была смешная история, и её потом рассказывали на рынке. Была и несмешная.
В середине сентября, тоже в понедельник, в «Лиру» зашёл Жора.
Георгий Павлович Бутурин, для района просто Жора Стройдвор, держал на рынке самый большой магазин стройматериалов. Двадцать лет цемент, плитка, краска, двери, всё, что нужно для ремонта в райцентре, где ремонт делают раз в двадцать лет. Жора был крупный, громкий, в дублёнке даже в сентябре, ездил на чёрном внедорожнике и стригся у Лапина раз в две недели, всегда по понедельникам, всегда в девять утра. И всегда оставлял тысячу, сдачи не брал.
В тот понедельник он вошёл в половине десятого, потому что задержался с поставщиком, и увидел полный диванчик.
— Это что за вокзал? — спросил Жора.
— Понедельник, Георгий Павлович, — сказал Лапин. — Вы же знаете. Минут сорок подождать.
— Сорок минут? — Жора обвёл диванчик взглядом. На диванчике сидели двое с папками, парень в спортивном костюме и пожилой мужчина с аккуратно сложенным направлением из центра занятости на колене. — Семёныч, ты меня сорок минут будешь держать ради вот этих?
Пожилой мужчина опустил глаза на своё направление.
— Ради вот этих, — спокойно сказал Лапин. — Они раньше пришли.
— Они бесплатно пришли! — сказал Жора громко, на всю парикмахерскую. — Я тебе тысячу за раз оставляю, а ты меня в очередь за халявщиками? Работать надо, мужики, а не по собеседованиям бегать. У меня вон грузчиков вечно не хватает. Богадельню тут устроили.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с фикуса упал лист.
В «Лире» стало тихо. Слышно было, как на рынке кто-то кричит про свежую рыбу.
Пожилой мужчина с направлением встал.
— Я пойду, наверное, — сказал он тихо. — Неудобно.
— Сядьте, — сказал Лапин. — Сейчас ваша очередь.
Он постриг его, как стриг всех. Мужчина ушёл, не поднимая головы. А из подсобки вышла Нина Петровна, которая всё слышала.
— Вот и Жора, — сказала она. — Тысяча каждые две недели. Двадцать шесть тысяч в год, Витя. Я считала.
Лапин молчал.
Вечером того же дня Нина Петровна не ушла домой в шесть, как обычно. Она дождалась, пока Оксана уйдёт за сыновьями, закрыла кассу, села на диванчик для ожидающих и сказала:
— Слушай меня внимательно. Я тебя уважаю. Ты лучший мастер, который у меня был. Но у меня аренда, свет, налоги, у меня Оксана с двумя детьми. Мне понедельник нужен живой. До конца месяца стриги своих. А с октября понедельник я отдаю под маникюр. Девочка одна просится, Юля, с материнским капиталом, хочет свой кабинет. Твоё кресло в понедельник будет её столом.
— Понял, — сказал Лапин.
— И это всё?
— Всё, Нина Петровна.
— Ну и упрямый же ты, — сказала она и ушла, не попрощавшись.
Дома жена Люда, библиотекарь в школе, посмотрела, как он ест, и спросила:
— Нина?
— Нина. С октября понедельник под маникюр.
Люда налила ему чаю и села напротив.
— Может, ей рассказать? — спросила она.
— Зачем, — ответил Лапин. — Это не для рассказа.
Люда помолчала. Она знала эту историю лучше всех, потому что сама пятнадцать лет назад встречала его в тот вечер у автовокзала.
Последний понедельник сентября выдался серым и тёплым. С утра моросило, лужи на рыночной площади стояли тусклые, как старые зеркала.
Лапин пришёл в половине девятого, раньше обычного. Долго протирал кресло, хотя оно было чистым. Разложил на полотенце ножницы, расчёски, бритву. Проверил машинку. Посмотрел на своё отражение, провёл ладонью по седой щётке. Он не любил прощаться с вещами, и с понедельниками, как выяснилось, тоже.
К девяти на лавке сидели четверо. К десяти их было уже семь: как будто район узнал, что лавочка закрывается, и пришёл напоследок. Сварщик на новую котельную. Охранник в торговый центр в области. Молодой парень, только из армии, в автосервис на объездной. Учитель физкультуры, которого сократили в одной школе и позвали в другую, за сорок километров. Лапин стриг, смотрел бумаги, говорил: «Садитесь», говорил: «Готово». Оксана делала укладку Лукиной и косилась на очередь. Нина Петровна сидела у кассы над своей тетрадью и не поднимала головы.
В половине двенадцатого очередь кончилась. Лапин стряхнул последнюю накидку, подмёл вокруг кресла, выпрямился. На часах над дверью было без двадцати двенадцать. Ещё двадцать минут, и всё.
Дверь открылась.
Вошёл высокий крупный мужчина в светлом пальто. Пальто было хорошее, дорогое, только на обшлагах уже блестело, а на правом кармане отпоролась и висела нитка. Мужчина закрыл за собой дверь аккуратно, двумя руками, как закрывают дверь в чужой квартире. Постоял. Снял кепку.
Это был Жора.
Лапин не сразу его узнал. Не потому, что Жора изменился лицом, а потому, что за тринадцать лет ни разу не видел, чтобы Жора вошёл куда-то тихо. Жора всегда входил так, что в помещении сразу становилось меньше воздуха. А тут вошёл, как будто извинялся перед дверью.
Он пришёл пешком. Лапин видел в окно всю площадь, и чёрного внедорожника на ней не было.
— Здравствуй, Семёныч, — сказал Жора.
— Здравствуйте, Георгий Павлович.
Жора посмотрел на пустой диванчик, на кассу, на Нину Петровну, которая подняла голову от тетради и замерла с ручкой в руке. Потом подошёл к кассовому столику, достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и положил его на край стола. Лицом вниз.
— Сегодня же понедельник, — сказал он, глядя не на Лапина, а на лист. — У тебя правило.
Лапин взял лист и перевернул.
Это была распечатка письма. Логотип, строчки, подпись отдела кадров. «Уважаемый Георгий Павлович! Приглашаем вас на собеседование на должность менеджера торгового зала. Понедельник, 14:00». А сверху, над текстом, было название сети. Той самой, что год назад открыла на объездной огромный строительный гипермаркет с парковкой на двести машин. С тех пор на рынке закрылись три магазина стройматериалов. Про четвёртый, самый большой, на рынке говорили шёпотом уже месяц, но Лапин не прислушивался.
Он прочитал письмо до конца, до подписи. Потом аккуратно сложил и протянул обратно.
— Садитесь, Георгий Павлович, — сказал он.
Жора сел. Кресло под ним скрипнуло, как всегда. Лапин накинул накидку, застегнул на шее, заправил воротник. Жора смотрел в зеркало, и в зеркале было видно, что ему очень хочется что-то сказать и очень не хочется говорить.
— Ты не думай, — сказал наконец Жора. — Деньги у меня есть. На стрижку-то есть. Я не за бесплатным пришёл.
— Я не думаю, — ответил Лапин и взял расчёску.
— Просто… — Жора помолчал. — На рынке все знают. В «Стиле» у автовокзала тоже знают, там хозяйка кума моей бывшей. Сяду в кресло, и через час весь район будет знать, куда Жора Стройдвор в пальто собрался. К кому наниматься. А сюда в понедельник только свои ходят.
Он сказал «свои» и сам услышал, что сказал. Покраснел шеей, над накидкой.
— Магазин с первого числа закрываю, — сказал он зеркалу. — Двадцать лет. Помещение уже сдал. Машину в августе продал, чтоб с поставщиками рассчитаться. Я ж им, Семёныч, всем должен был. Не хотел, чтоб про меня говорили, что Жора кинул.
— Не говорят, — сказал Лапин.
— Пока не говорят. — Жора усмехнулся криво. — А тут письмо пришло. Я резюме месяц назад разослал, думал, ну кому я нужен в пятьдесят два. А они позвали. Туда. Понимаешь? К ним. Которые меня… — Он не договорил и махнул рукой под накидкой, так что накидка вздулась.
Лапин положил ему руку на плечо. Коротко, как кладут руку на плечо человеку, который сейчас дёрнется.
— Голову ровно, — сказал он. — Как стрижём?
— Как для собеседования, — сказал Жора. — Чтоб солидно. Чтоб не видно было, что…
Он опять не договорил.
Тут из-за кассы встала Нина Петровна.
Оксана, которая домывала раковину, выключила воду. В парикмахерской стало так тихо, что было слышно, как гудит холодильник в подсобке. Все помнили, как Жора три недели назад стоял на этом самом месте и кричал про богадельню. И все помнили, что сказала тогда Нина Петровна про двадцать шесть тысяч в год. Оксана потом говорила, что в ту секунду была уверена: сейчас хозяйка скажет что-нибудь такое, после чего Жора встанет и уйдёт. И будет права.
Нина Петровна подошла к креслу. Посмотрела на Жору в зеркале. Жора смотрел на неё и ждал.
— Оксана, — сказала Нина Петровна, не оборачиваясь. — Поставь чайник. Георгий Павлович, вам с сахаром?
Жора моргнул.
— С двумя, — сказал он хрипло.
— С двумя, — повторила Нина Петровна Оксане. Потом повернулась к Лапину. — Витя. Как на свадьбу. Понял меня?
— Понял, — ответил Лапин.
И стал стричь.
Стриг он Жору сорок минут. Дольше, чем кого-либо за весь месяц. Снял лишнее с затылка, выровнял виски, подровнял брови, чего Жора никогда не позволял. Потом взял опасную бритву, развёл пену в чашке и побрил его, медленно, с горячим полотенцем, как брили в старых парикмахерских перед праздником. Жора лежал откинувшись, с полотенцем на лице, и не говорил ни слова. Только один раз, когда Лапин снимал полотенце, Жора быстро провёл по глазам рукой, будто смахнул воду.
Оксана принесла чай в гостевой чашке с золотым ободком, которую доставали только для налоговой и для батюшки на Пасху.
Когда Лапин снял накидку и стряхнул её своим движением тореадора, Жора посмотрел в зеркало и долго молчал. Из зеркала на него смотрел солидный, спокойный, гладко выбритый мужчина в хорошем пальто. Нитку на кармане Нина Петровна откусила, пока он пил чай, и никто этого не заметил.
— Готово, — сказал Лапин.
Жора встал. Полез во внутренний карман, достал бумажник. Лапин покачал головой.
— Сегодня понедельник, Георгий Павлович.
— Семёныч, я же тогда…
— Сегодня понедельник, — повторил Лапин. — Ни пуха.
Жора постоял, сунул бумажник обратно. У двери обернулся и сказал, глядя на Нину Петровну:
— Спасибо за чай.
И вышел. Через окно было видно, как он идёт через площадь к остановке, прямой, в светлом пальто, и как торговки у рыбных рядов оборачиваются ему вслед.
Нина Петровна подошла к окну и смотрела, пока он не скрылся за углом. Потом, не оборачиваясь, сказала:
— Оксана, иди обедать.
Оксана поняла и ушла, забрав телефон и сигареты.
Нина Петровна вернулась к креслу, в котором только что сидел Жора, и села в него сама. Впервые за тринадцать лет. Кресло под ней не скрипнуло.
— Ну, — сказала она. — Рассказывай. Теперь я имею право.
Лапин подмёл пол, убрал совок. Сел на диванчик для ожидающих, напротив. Посмотрел на свои руки.
— Пятнадцать лет назад меня сократили, — сказал он. — Вы не знали, я тогда ещё не у вас был. Двадцать лет на механическом заводе, наладчиком станков. Потом инструментальный цех закрыли, а меня вместе с ним. В сорок два года.
— Я помню, как цех закрывали, — сказала Нина Петровна.
— Полгода я ходил по собеседованиям. Одиннадцать раз. Везде одно: «Нам бы помоложе». Люда в библиотеке получала копейки, сын тогда в институт поступал. Я каждое утро брился и шёл, как на работу. На собеседования. — Он помолчал. — А на двенадцатое меня позвали в область, на мебельную фабрику, наладчиком. Хорошее место. Я неделю готовился. А за день до поездки посмотрел в зеркало и увидел, что зарос. Полгода не стригся, Люда сама подравнивала, криво. И денег нет. Ровно на автобус туда и обратно.
Нина Петровна молчала.
— Я приехал на автовокзал в область за два часа, — сказал Лапин. — Ходил там кругами. И стоял у окна маленькой парикмахерской, у самого вокзала. На одно кресло. Считал мелочь в кармане. И тут выходит мастер. Старик, лет под семьдесят, в белом халате, с руками такими… — Лапин показал свои руки. — Как у меня сейчас. Выходит и говорит: «Заходи. На собеседование?» Я говорю: «Откуда знаете?» А он: «Папку к груди так прижимают только туда».
Лапин улыбнулся впервые за день.
— Григорий Ефимович его звали. Он меня посадил и сказал: «Покажи бумагу». Я показал письмо. Он прочитал до конца, до подписи. И говорит: «Раз по делу, значит, бесплатно. У меня по понедельникам так». А был как раз понедельник.
— И тебя взяли на фабрику, — сказала Нина Петровна.
— Не взяли, — сказал Лапин. — Директор посмотрел на меня, послушал и сказал: «Нам бы помоложе». Двенадцатый раз.
Нина Петровна подняла брови.
— Я вышел оттуда и пошёл обратно на вокзал. Автобус был только вечером, деваться некуда. И зашёл к нему. Не знаю зачем. Сказать, что зря он старался. Сел на стул в углу. А он работал. Я четыре часа смотрел, как он работает. Как расчёску держит, как голову клиенту поворачивает, ладонью, одним пальцем. Как он слушает машинку. Я наладчик, Нина Петровна, я двадцать лет слушал, как станок работает. И тут слышу: то же самое. Та же работа. Точная.
— Вечером он закрыл дверь, — продолжал Лапин, — и говорит: «Руки у тебя наладчика. Наладчик и в волосах наладчик. Глаза у меня уже не те, мне помощник нужен. Платить много не смогу. Пойдёшь?» Я позвонил Люде с его телефона. Она сказала: «Иди». Она потом меня на автовокзале встречала, в десятом часу вечера, думала, что я на фабрику устроился. А я вышел из автобуса и говорю: «Люда, я теперь парикмахер». Она сначала засмеялась. Потом заплакала. Потом опять засмеялась.
— Два года я у него учился, — сказал Лапин. — Ездил каждый день в область, три часа в дороге. Потом он ушёл на покой, к дочери перебрался, далеко, за четыреста километров. А я пришёл к вам. Вы меня взяли.
— Взяла, — сказала Нина Петровна. — Помню. Ты пришёл в пиджаке и с дипломом курсов. Я подумала: какой-то серьёзный.
— Я ему звоню каждый Новый год, — сказал Лапин. — Ему восемьдесят три. Бодрый, ругается на внуков. Я ему сколько раз говорил: Григорий Ефимович, давайте я вам хоть переведу, хоть на лекарства. А он: «Я с тебя не за деньги стриг. Раз не себе, значит, и отдавать не мне». Вот и отдаю. По понедельникам. Бумагу смотрю, потому что он смотрел. Ему надо было знать, что человек по делу идёт. И мне надо.
Он замолчал. На рынке за окном кто-то смеялся, хлопала на ветру клеёнка над овощными рядами.
Нина Петровна долго сидела в кресле, глядя на себя в зеркало. Потом встала, подошла к кассе, открыла свою тетрадь. Нашла страницу, где аккуратным почерком было записано: «С 1 октября пн. Юля, маникюр». И провела по строчке ручкой, ровно, по линейке, как исправляют ошибку в отчёте.
— Юле я позвоню, — сказала она. — Ей и среда подойдёт.
— Нина Петровна…
— Ковалёв пусть во вторник ходит, — перебила она. — Не развалится. А Лукину будем записывать на время. По часам. Нечего ей в понедельник сидеть с мужиками.
Потом подумала и добавила, уже почти сердито:
— И свою долю в кассу больше не клади. Понедельник мой тоже.
Через неделю на двери «Лиры» появился лист в прозрачном файле. Нина Петровна напечатала его сама, на работе у сестры, крупным шрифтом, и приклеила на все четыре угла: «По понедельникам с 9 до 12 мужчин, которые идут на собеседование, стрижём бесплатно. Приглашение показать мастеру». Ниже, от руки, другим почерком, было дописано: «По вторникам с 9 до 12 то же самое для женщин. Мастер Оксана». Оксана ничего никому не объясняла, но дописала сама и ручку потом положила в карман с таким видом, будто это её собственная идея с самого начала.
Вечером Лапин позвонил Григорию Ефимовичу. Не на Новый год, а просто так, в среду. Рассказал про Нину Петровну, про объявление, про Оксану. Старик слушал, сопел в трубку.
— А ты мне говорил, «не для рассказа», — сказал он наконец. — Вот видишь. Иногда для рассказа.
Жору взяли. Не менеджером зала, а сразу старшим, потому что на собеседовании выяснилось, что он знает всех строителей и всех поставщиков района лучше, чем их собственная база данных. Через месяц сеть поручила ему набирать людей в новую смену.
В последний понедельник октября Лапин поднялся от остановки без десяти девять. На лавке у «Лиры» сидели четверо. Трое с папками. А четвёртый, крупный, в светлом пальто, свежестриженный, держал в руках пачку листов и раздавал их по одному.
— Грузчики нужны, двое, — говорил Жора парню в спортивном костюме. — Водитель погрузчика. Кассир, можно мужчину. Вот тебе приглашение, на четверг, на десять. Там подпись моя.
Парень взял лист, посмотрел на подпись, потом на Жору.
— А чего вы тут-то раздаёте? — спросил он. — Не в центре занятости?
Жора кивнул на дверь парикмахерской, на лист в прозрачном файле.
— Сначала сюда, — сказал он. — Бумагу мастеру покажешь. У него правило.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
