Зимой 1906 года по Чикаго ходил невысокий плотный человек тридцати девяти лет. Ходил он не просто так, а по делу: присматривал помещение. Он только что уволился с хорошего места, у него были жена, маленькая дочь и около трёх тысяч долларов сбережений. На эти деньги он собирался открыть свою первую лавку, а потом, если пойдёт, целую сеть дешёвых магазинов.
Однажды он толкнул дверь, за которой было темно. Внутри стрекотал проектор, на простыне двигались люди, а в зале сидели такие же, как он, прохожие с улицы. Сидели и смотрели, а у входа в кассу всё подходили новые.
Человек простоял там дольше, чем собирался. Смотрел он, говорят, не столько на экран, сколько на очередь. Бухгалтер в нём считал: сколько зашло за час, сколько заплатили, сколько стоит аренда этой тёмной комнаты.
Лавок он так и не открыл. Через несколько недель у него был собственный кинозал на Милуоки-авеню.
Звали его Карл Леммле. Через шесть лет он соберёт компанию Universal, а ещё через три откроет под Лос-Анджелесом целый киногород. Но до этого был пароход, ферма в Дакоте, двенадцать лет в магазине одежды в Висконсине и драка, в которой против него стоял сам Томас Эдисон.
Радштрассе, Лаупхайм
Карл Леммле родился 17 января 1867 года в Лаупхайме, небольшом городе в Вюртемберге, на юге Германии. По-немецки фамилия писалась Lämmle, и сам он потом объяснял американским журналистам, что значит она «ягнёночек», а произносится как «лемли».
Семья жила на Радштрассе, в еврейском квартале города. Отец, Юлиус Барух Леммле, торговал скотом и брался за сделки с землёй. Богатства это не приносило. Биографы пишут прямо: семья нуждалась, жили бедно.
Детей у Юлиуса и Ребекки было двенадцать. Карл был одним из младших. Выросли не все: из одиннадцати его братьев и сестёр взрослыми стали только трое, остальные умерли во младенчестве и в детстве, чаще всего от эпидемий, которые тогда регулярно прокатывались по деревням и маленьким городам.
С отцом у Карла близости не сложилось. А вот мать он любил. Читать его учила она сама, ещё до школы, а потом отдала в еврейскую школу Лаупхайма.
Ребекка Леммле и устроила его дальнейшую судьбу. Когда мальчику исполнилось тринадцать, она договорилась о трёхлетнем ученичестве в Ихенхаузене, соседнем городке. Там держал лавку торговец писчебумажным товаром, а дорога от дома занимала часов пять.
Ученик в Ихенхаузене
Тринадцатилетний ученик в 1880 году был не школьником на практике, а работником. Начинал он, как все ученики, мальчиком на побегушках. Ему полагалось учиться торговому делу, а семье полагалось, чтобы он хотя бы себя кормил.
Карл учился. За три года он дорос до помощника, которому доверяли счета. Он узнал, как ведётся бухгалтерия, как разговаривать с покупателем, как писать деловые письма. Под конец хозяин отправлял его по делам в поездки.
Биографы потом скажут, что все навыки, на которых он сделает состояние, он получил именно там, за прилавком писчебумажной лавки: счёт, торговля и умение уговорить. «Понимаете, я был продавцом», говорил он о себе позже.
В 1883 году умерла мать. Карлу ещё не было шестнадцати.
Письма из Чикаго
К тому времени в Америке уже давно жил его старший брат Йозеф, тринадцатью годами старше. Он уехал за океан в 1872-м, обосновался в Чикаго, работал в немецкой газете «Иллинойс штаатсцайтунг» и писал домой письма.
В Германии таких писем ждали. Их читали всей семьёй, передавали соседям, перечитывали. Йозеф рассказывал в них про Нью-Йорк и Чикаго, и после маленького Лаупхайма эти рассказы звучали как сказка. Пароходные компании подогревали интерес рекламой: на плакатах Америка выглядела раем для тех, кто готов работать.
После смерти матери Карла в Лаупхайме уже мало что держало. Он решил ехать.
На семнадцатилетие отец сделал ему подарок. Билет на пароход через Атлантику и пятьдесят долларов на первое время. Для семьи, которая жила впроголодь, это были огромные деньги. Биографы считают, что Юлиус, скорее всего, их занял.
Двадцать восьмого января 1884 года, через одиннадцать дней после своего дня рождения, Карл Леммле поднялся в Бремерхафене на борт парохода «Неккар». С ним плыл школьный приятель Лео Хиршфельд.
Плыли больше двух недель. В середине февраля «Неккар» вошёл в нью-йоркскую гавань.
Четыре доллара в неделю
В Касл-Гардене, где тогда принимали приезжих, Карла записали в книгу пассажирским номером 334. Встречать его было некому. Брат Йозеф и не знал, что младший уже в Америке.
Ночевать друзей привёл брат одного попутчика. Он отвёл обоих в пансион на углу Пятьдесят девятой улицы и Третьей авеню.
Первая американская работа нашлась быстро и оказалась самой простой. Карл стал рассыльным в аптеке. Платили четыре доллара в неделю. Он бегал по Манхэттену со свёртками, учил английский на ходу и каждый вечер пересчитывал, сколько осталось от отцовских пятидесяти.
Потом он отыскал Йозефа. Тот, услышав, что младший брат в Нью-Йорке, прислал десять долларов и билет до Чикаго.
Семь недель в пшенице
Чикаго 1884 года строился, дымил, гремел бойнями и железными дорогами. Работы было много, но для семнадцатилетнего приезжего с плохим английским в основном случайной. Карл брался за то, что предлагали.
Однажды он подался на ферму. Это было в Янктоне, в Дакоте, на северных равнинах, где до горизонта тянулась пшеница. Продержался он там семь недель.
Позже он вспоминал эти недели без всякой романтики. Его поразило, что пшеница стирает руки сильнее любой другой работы, которую ему доводилось делать. Про фермерскую Америку из писем брата он после Янктона больше не мечтал.
Он вернулся в Чикаго. Перебивался низкооплачиваемой работой, брал взаймы у Йозефа, снова работал. Это тянулось годами. Конторщик, бухгалтер, опять конторщик. Ни одна из этих работ не обещала ничего, кроме следующего жалованья.
В 1889 году, через пять лет после «Неккара», Карл Леммле получил американское гражданство. Ему было двадцать два.
Ошкош
В 1894 году он переехал в Ошкош, городок в Висконсине на берегу озера Виннебаго. Немецкая речь там звучала на каждом шагу: в Ошкоше жило много выходцев из Германии.
Место нашлось в «Континентал клоузинг компани», магазине готовой одежды. Хозяином был Сэм Стерн, тоже выходец из Германии. Начинал Стерн с крохотной пошивочной мастерской, а к тому времени держал сеть магазинов по всему Среднему Западу.
Карла взяли бухгалтером. Платили около пятнадцати долларов в неделю. Ему было двадцать семь.
Бухгалтер из него вышел странный. Цифры он вёл исправно, но ему было мало цифр. Он начал придумывать рекламу: крупные смелые объявления в газетах, каталоги для покупателей, которые рассылали по почте. Он следил, вернулся ли покупатель, и придумывал, как его вернуть. К каждому сезону менял витрины.
Немецкий биограф Удо Байер потом напишет об этих годах так: именно в Ошкоше Леммле развил в себе умения современного делового человека и рекламные приёмы, без которых его дальнейший взлёт был бы немыслим и которые поражают даже сегодня.
Стерн всё это видел. Через несколько лет бухгалтер стал управляющим. Жалованье выросло до четырёх тысяч долларов в год. Для бывшего рассыльного с четырьмя долларами в неделю это была совсем другая жизнь.
В 1898 году тридцатиоднолетний управляющий женился. Невесту звали Река Стерн, она была племянницей хозяина. В 1903 году у них родилась дочь Розабель.
В 1905 году горожане Ошкоша назвали Карла Леммле среди пятнадцати самых видных и предприимчивых деловых людей города. Кажется, вот она, жизнь удалась: уважаемый человек, хорошее жалованье, семья, дом.
Четыре тысячи долларов не своих
А он решил уходить.
Причина, судя по всему, была простая. Двенадцать лет он придумывал, как продать побольше чужих пиджаков. Деньги, которые приносила его реклама, ложились в чужую кассу. Ему было под сорок, и он хотел своё дело.
В начале 1906 года Леммле уволился из «Континентал» и с семьёй переехал в Чикаго. С собой у него было около трёх тысяч долларов сбережений.
План был понятный, магазинный. Он двенадцать лет торговал, значит, будет торговать и дальше. Открыть дешёвую лавку, за ней вторую, потом сеть. На это он и присматривал помещения, когда зашёл в тот самый тёмный зал.
Никельодеон
Тёмный зал назывался никельодеоном. Слово составили из «никель», монетки в пять центов, и «одеон», как в старину звали театр. За пять, а то и за десять центов зритель получал короткую программу движущихся картинок: комедии, погони, поезда, бытовые сценки.
Таких залов в Америке тогда открывались тысячи. За два-три года по стране их появилось от семи до десяти тысяч. Под никельодеон годилась любая бывшая лавка: стулья в ряд, простыня на стене, проектор в задней части. Публика шла рабочая, приезжая, часто не знавшая английского. Немому кино язык был не нужен.
Леммле простоял в таком зале долго и смотрел на людей, которые шли и шли мимо кассы. Расчёт у него вышел бухгалтерский. Магазин требует товара на полках, склада, приказчиков, долгих месяцев, пока окупится. А тут за час через кассу проходили десятки человек, и каждый оставлял монету. Товар при этом никуда не девался: ту же ленту можно было крутить снова и снова.
Никакой лавки. Счёт пошёл на недели.
«Белый фасад»
Двадцать четвёртого февраля 1906 года на Милуоки-авеню в Чикаго открылся кинозал Карла Леммле. Назвал он его «Уайт Фронт», «Белый фасад».
Название было не для красоты. Никельодеоны того времени чаще всего выглядели неопрятно: тёмные двери, обшарпанные стены, духота. Леммле велел выкрасить в белый и фасад, и зал внутри, и даже мебель. Пусть прохожий издалека видит, что здесь чисто.
Это был тот же приём, что и в Ошкоше. Витрина продаёт раньше, чем продавец открыл рот.
Сам он потом, через двадцать лет, вспоминал свой первый кинотеатр без всякого умиления. «Наверное, сейчас во всём городе нет театра хуже, чем был мой первый», сказал он в 1926 году.
Но зал работал. Месяца через два Леммле открыл второй, «Фэмили тиэтр», уже в районе получше.
Ленты по почте
И тут бухгалтер столкнулся с бедой, о которой не подумал.
Фильмы для никельодеона надо было где-то брать. Покупать каждую ленту было бессмысленно: зритель хотел новое каждую неделю. Поэтому ленты брали в прокатных конторах. А конторы работали как хотели. Привозили с опозданием, не привозили вовсе, а то и забирали обещанный фильм, если кто-то давал за него больше.
Хозяин двух залов зависел от этих людей целиком. Леммле решил, что проще стать одним из них.
В октябре 1906 года он открыл собственную прокатную контору, «Леммле филм сервис». Вначале она снабжала его же залы, потом стала обслуживать чужие. Принцип он объявил сразу и держался его потом всю жизнь: честная сделка. Лента приходит вовремя, цена не скачет.
Дело пошло так быстро, что он сам, кажется, не успевал за ним. К 1908 году у «Леммле филм сервис» были отделения в Мемфисе, Омахе, Портленде, Солт-Лейк-Сити, Миннеаполисе и Индианаполисе. Через два года после открытия его контора стала крупнейшей прокатной фирмой в Америке.
В рекламе он, как и в Ошкоше, не стеснялся. В объявлениях конторы печатался его собственный портрет: пусть все владельцы залов знают в лицо человека, который привезёт им ленты.
Ему был сорок один год. Он торговал фильмами, но не снял ещё ни одного.
Трест
В декабре 1908 года в американском кино появился хозяин.
Томас Эдисон и его компаньоны, среди которых была студия «Байограф», сложили свои патенты в один котёл и основали «Моушн пикчер патентс компани». В газетах и в самой киноотрасли её быстро прозвали просто Трестом. Патенты касались съёмочных камер, проекторов и самой плёнки. Главного поставщика плёнки, компанию «Истмен Кодак», Трест тоже привязал к себе договором.
Расчёт был простой. Хочешь снимать кино, плати Тресту. Хочешь возить ленты по залам, плати Тресту. Хочешь показывать кино в своём никельодеоне, тоже плати: за лицензию на проектор брали регулярный сбор. Платили все, на каждом шагу.
Поначалу его прокат, как и сотни других, работал по этим правилам. Но очень скоро он решил, что платить дань за право торговать собственным товаром не станет. Сбор он считал грабежом, а сам Трест незаконной монополией, которая душит торговлю.
В 1909 году он вышел из системы. Это означало, что Трест больше не даст ему ни одной ленты. Тогда возить по залам будет нечего.
Ответ у Леммле был один. Раз не дают фильмов, он будет их снимать сам.
«Имп»
В мае 1909 года появилась компания «Индепендент мувинг пикчерс», «Независимые движущиеся картинки». Сокращение вышло задорное, «Имп», по-английски «бесёнок», и Леммле охотно обыгрывал его в рекламе.
Первым фильмом «Импа» стала «Гайавата», однороликовая драма по поэме Лонгфелло. Её сняли в том же 1909 году. Контора компании разместилась в Нью-Йорке, на Одиннадцатой авеню, а снимали в Форт-Ли, через Гудзон, в Нью-Джерси.
Сорокадвухлетний бывший бухгалтер из Ошкоша теперь был продюсером. Снимать он не умел, режиссировать тоже. Он умел продавать.
Трест ответил судами. Против «Импа» выдвинули обвинение в том, что его камера нарушает чужие патенты, и добились судебного запрета. Потом пошёл второй иск, третий, десятый. Подсчёты расходятся: одни авторы называют ровно 289 исков, биографы из Немецкого исторического института пишут, что за несколько лет набралось больше трёхсот.
Леммле не сдался. Он нанимал адвокатов, отбивался, платил и продолжал снимать. Параллельно он вёл кампанию в прессе: по всей стране выходили его статьи и объявления, которые должны были убедить и публику, и владельцев залов, что правда на стороне независимых. Вокруг него собрались другие независимые, и скоро он стал их неофициальным вожаком.
У Треста были патенты, деньги и юристы. У независимых не было ничего, кроме фильмов и зрителей. Значит, надо было сделать так, чтобы зрители хотели именно их фильмы.
Девушка без имени
Тут Леммле и придумал то, без чего сегодня кино невозможно представить.
В те годы актёров в титрах не писали. Студии Треста держали имена в секрете нарочно: прославленный актёр запросит больше денег. Зрители при этом любимцев прекрасно узнавали в лицо и писали на студии письма, требуя назвать хотя бы имя.
Самой любимой была светловолосая актриса «Байографа». Имени её публика не знала, газеты и зрители звали её просто «девушкой „Байографа“». На самом деле это была Флоренс Лоуренс.
В 1909 году Леммле переманил её к себе. Лоуренс и её муж, режиссёр Гарри Солтер, перешли в «Имп». В декабре 1909 года в журнале «Мувинг пикчер уорлд» появилась реклама с коротким игривым заголовком: «Она — из „Импа“!»
А в феврале 1910 года по газетам пополз страшный слух. Флоренс Лоуренс, бывшая девушка «Байографа», погибла под трамваем. Чаще всего в пересказах место называют Сент-Луисом.
Леммле немедленно ответил. В отраслевых журналах вышло объявление под заголовком «Мы пригвождаем ложь». В нём говорилось, что актриса жива, здорова и снимается в новых фильмах «Импа», «Нарушенная клятва» и «Сейф с часовым замком». Рядом поместили свежую фотографию: вот она, живая.
Кто пустил слух о гибели, так и не доказано. Многие историки кино считают, что это сделал сам Леммле, а потом с праведным гневом его же «опроверг». Есть и другая версия: исследователи из Сент-Луиса нашли газетную заметку, которую мог подкинуть кто-то из местных владельцев кинозалов. Точного ответа нет до сих пор.
Зато результат известен точно. В марте 1910 года Леммле отправил Флоренс Лоуренс в Сент-Луис, показать публике, что актриса жива. С ней поехал её партнёр по фильмам Кинг Бэггот.
На вокзале их ждала толпа. Биограф Леммле Джон Дринкуотер описал встречу так: поклонники выражали свою любовь тем, что срывали пуговицы с её пальто, отделку со шляпки и саму шляпку с головы.
Впервые зрители бежали не на фильм, а к человеку, которого знали по имени. Это и была первая кинозвезда в современном смысле слова.
Леммле понял, что нашёл оружие. Он стал печатать имена актёров в рекламе и на афишах, сочинять им биографии, платить газетчикам за каждое упоминание. В конце 1910 года он увёл с «Байографа» ещё одну любимицу публики, молодую Мэри Пикфорд. Звёздная система, на которой потом сто лет стоял Голливуд, начиналась здесь, в маленькой фирме с задорным названием «бесёнок».
Шесть фирм в одной
Независимых становилось больше, но поодиночке каждый из них был слаб против Треста. Леммле решил собрать их вместе.
Тридцатого апреля 1912 года в Нью-Йорке он усадил за один стол Пата Пауэрса из «Пауэрс мовинг пикчер», Марка Динтенфасса из «Чемпион», Уильяма Свонсона из «Рекс», Дэвида Хорсли из «Нестор» и двух хозяев «Нью-Йорк моушн пикчер компани», Чарльза Баумана и Адама Кесселя. Все они слили свои фирмы с «Импом» в одну. Новая компания получила название «Юниверсал филм мэнюфэкчуринг компани». Президентом стал Леммле.
Слово выбрали размашистое: «Юниверсал» значит «всеобщая», «вселенская». Сорокапятилетний хозяин, который когда-то бегал по Манхэттену со свёртками из аптеки, теперь возглавлял одну из самых крупных кинокомпаний Америки.
Дела с Трестом тем временем перешли в суд. В октябре 1915 года суд признал «Моушн пикчер патентс компани» незаконной монополией. Современники Леммле считали разгром Треста его главным достижением. Немецкий биограф Удо Байер приводит именно такую оценку.
Куриная ферма за перевалом
Снимать на Восточном побережье становилось всё дороже. В Калифорнии платили меньше, а погода позволяла работать под открытым небом почти круглый год: больше съёмочных дней, больше фильмов за те же деньги. Туда уже перебирались и другие кинокомпании.
Леммле тоже присмотрел место. В долине Сан-Фернандо, сразу за перевалом Кауэнга, если ехать из Голливуда, лежала бывшая куриная ферма с ячменными полями. Её он и купил. Там начали строить не студию, а настоящий городок для кино: с сотнями декораций, десятками съёмочных площадок, своей полицией, почтой, банком, школой и даже зоопарком.
Назвали городок Юниверсал-Сити.
Золотой ключ
Пятнадцатого марта 1915 года, в понедельник, в десять утра, ворота Юниверсал-Сити открылись впервые.
Посмотреть на это приехала огромная толпа. Журнал «Моушн пикчер ньюс» насчитал двадцать тысяч гостей, другие очевидцы писали о пятнадцати тысячах. Играл оркестр студии, над воротами поднимали флаги.
Ключ от ворот Леммле вручила начальница здешней полиции. Ею была актриса Лора Окли, и ключ был золотой. Карл Леммле повернул его в замке, и толпа хлынула внутрь.
Гостей встречали звёзды студии, выстроившись в линию у входа. Потом публику повели смотреть, как снимают кино. На длинной открытой площадке сразу несколько групп работали над своими фильмами. Днём каскадёры студии устроили зрелище: затопили декорацию ковбойского городка, пустив на неё шестьдесят тысяч галлонов воды. Волна докатилась и до зрителей, кому-то промочило нарядные костюмы.
Вечером был бал в большом павильоне. Первую пару в торжественном марше вели сам хозяин и его жена.
А после открытия Леммле придумал ещё одну вещь, которой до него никто не делал. Он разрешил публике приходить на студию за деньги. За двадцать пять центов любой желающий мог прийти и посмотреть, как снимается кино. Экскурсии по студии, на которые сегодня едут туристы со всего мира, начались именно тогда.
Ему было сорок восемь. Тридцать один год назад он сошёл в Нью-Йорке с «Неккара» с отцовским подарком на семнадцатилетие.
Дядюшка Карл
Студию, которую Леммле собрал в 1912 году из шести маленьких фирм, сегодня называют старейшей из действующих киностудий Америки. Под его началом на Universal вышло больше четырёхсот фильмов.
А в Голливуде его до конца жизни звали просто: дядюшка Карл. Земляки из Лаупхайма, родня, родня родни приезжали к нему и просили работу. Дядюшка Карл чаще всего не отказывал.
