Беляш был горячий, в промасленной бумажке, и новый хозяин переправы успел откусить от него ровно один раз.
Эдуард Валентинович Корнеев стоял на причале в белой рубашке, с планшетом под мышкой и бумажным стаканчиком кофе в другой руке. Он только что вышел из чёрного внедорожника, огляделся, поморщился на ржавые кнехты и купил беляш в ларьке у сходней, потому что с шести утра ничего не ел. Паром как раз подходил к берегу, гремел цепями аппарели, и полтора десятка пассажиров ждали, когда можно будет зайти.
Сверху раздался звук, похожий на смех. Громкий, раскатистый, с подвыванием. «Ха-ха-ха-ха».
Корнеев поднял голову. Над ним, раскинув крылья почти на полтора метра, висела большая белая чайка с серой спиной и жёлтым клювом. Висела секунду. А потом сложила крылья, спикировала, и беляша в руке у Корнеева не стало.
Кофе оказался на рубашке. Планшет оказался на досках причала. Сам Корнеев присел, закрыв голову локтем, как от выстрела.
Чайка села на крышу кассовой будки на пароме, прижала беляш лапой и принялась клевать.
На причале кто-то хрюкнул от смеха. Кто-то сказал «ой, мамочки». Парень в рыбацкой куртке, который ехал на тот берег с мешком картошки, уже снимал всё на телефон.
— Это что такое было? — спросил Корнеев, поднимаясь и глядя на свою рубашку.
— Это Кассирша, — сказала Тамара Сергеевна, матрос-кассир, которая как раз опускала цепь у входа на паром. — Вы не переживайте. Она всегда так здоровается.
— Какая ещё кассирша? — не понял Корнеев.
— Чайка наша, — объяснила Тамара Сергеевна. — Четвёртый год с нами катается. Вы бы беляш под куртку прятали, а то она у нас такая.
Корнеев посмотрел на крышу будки, где чайка доедала его завтрак, потом на парня с телефоном, потом на Тамару Сергеевну.
— Выключите, — сказал он парню. — Пожалуйста.
Парень выключил. Но было поздно.
Переправа у посёлка Затон работала с апреля по ноябрь, пока река не вставала. Через реку было километр двести, паром шёл четырнадцать минут, за день делал четырнадцать рейсов в каждую сторону. Брал шесть легковушек, или два грузовика, или один автобус и три легковушки, если водители умели становиться впритык. С той стороны был город: больница, рынок, автостанция, налоговая, магазин запчастей. С этой стороны были Затон, ещё четыре деревни и дачи. Моста в этих местах не было на восемьдесят километров в обе стороны.
Экипаж на пароме был из трёх человек. Шкипер Николай Петрович Лапин, пятьдесят девять лет, двадцать два из них на этой переправе. Моторист Витя Ряхин, тридцать восемь лет, весёлый, с золотым зубом и вечными руками в мазуте. И матрос-кассир Тамара Сергеевна Уварова, пятьдесят один год, продавала билеты, командовала машинами на погрузке и знала по именам половину пассажиров, а вторую половину по фамилиям.
Кассирша появилась у них весной четыре года назад. Николай Петрович как-то сел на корме пообедать, развернул бутерброд с колбасой, а на леерное ограждение рядом с ним опустилась большая чайка. Хохотунья, как их называют на реке, за тот самый смех. Села в метре и посмотрела на бутерброд одним глазом. Потом повернула голову и посмотрела другим.
— Ну на, — сказал ей тогда Николай Петрович и отломил корку.
Чайка корку взяла. Аккуратно, почти с поклоном. И осталась.
С тех пор она каталась на пароме каждый день. Туда и обратно. Не летала рядом, как другие чайки, а именно каталась: садилась на крышу кассовой будки или на носовое ограждение, подставляла грудь ветру и так ехала весь рейс, четырнадцать минут, солидно, не шевелясь, как пассажир с сезонным абонементом. Прозвище придумал Витя. Будка у Тамары Сергеевны была с окошком, и чайка любила сидеть над самым окошком, свесив голову, пока люди покупали билеты. Будто проверяла, всё ли правильно пробито.
— Две кассирши на одном пароме, — ворчала Тамара Сергеевна. — А зарплата одна.
На правой лапе у Кассирши было тонкое металлическое колечко. Кто-то когда-то её окольцевал, ещё птенцом. Витя пару раз пытался рассмотреть на колечке цифры, но Кассирша к себе ближе чем на полметра никого не подпускала. Кроме шкипера. У шкипера она брала хлеб с руки.
Зимой она улетала. Куда, никто не знал. А в апреле, в первый рейс навигации, когда паром ещё пах свежей краской, а по реке шли последние льдины, она опускалась на крышу будки и хохотала так, что было слышно на обоих берегах. Затонские говорили: «Кассирша прилетела, значит, лето будет». Пассажиры её фотографировали, дачники подкармливали, мальчишки дразнили, туристы из города специально ездили туда-обратно, чтобы на неё посмотреть. Иногда она воровала у кого-нибудь чипсы. Иногда пирожок. Однажды утащила у бабы Нюры из Затона целую копчёную скумбрию прямо из сумки. Но ни разу никого не клюнула. Даже мальчишек.
Николай Петрович про неё говорил так:
— Она с парома улетает только в одном случае. Если на воде рыбак с рыбой. Или с наживкой. Она рыбу за километр чует.
Это была правда. Раз в рейс, бывало, Кассирша вдруг срывалась с будки, уходила низко над водой в сторону, и там, у бакена или у затопленных кустов, обязательно обнаруживалась лодка с мужиком и удочками. Чайка крутилась над ним, хохотала, выпрашивала. Получала рыбёшку и к обратному рейсу возвращалась на своё место.
Весь август на переправе говорили только про одно. Прежняя компания, которой паром принадлежал двадцать лет, разорилась, и переправу вместе с причалами, паромом и ларьком выставили на торги. Купил её Корнеев, у которого в области было своё транспортное предприятие: автобусы, грузовики, какая-то база. Про него рассказывали разное. Что строгий. Что считает каждую копейку. Что на своей базе в первую же неделю уволил половину людей, а вторую половину заставил ходить в одинаковых жилетах.
Тамара Сергеевна жила одна, сын давно перебрался в город, у него своя семья, свои кредиты. Работы в Затоне, кроме переправы, было две: магазин и почта. На почте места не было. В магазине тоже. Всю вторую половину августа она плохо спала.
И вот он приехал. В понедельник, в конце сентября, в белой рубашке, на которую Кассирша уронила его же кофе.
Он прошёл по парому с планшетом. Потрогал ржавчину на аппарели. Заглянул в машинное отделение, откуда Витя вылез ему навстречу с ветошью в руках. Посмотрел на рацию в рубке, старую, с перемотанным изолентой проводом.
— Её когда меняли? — спросил он.
— Её не меняли, — ответил Николай Петрович. — Её чинили.
Корнеев записал что-то в планшет. Потом постоял у кассовой будки, посмотрел на Кассиршу, которая уже доела беляш и теперь чистила перья.
— Значит, так, — сказал он. — Птицы на пароме быть не должно. В следующий понедельник у меня здесь страховщики и проверка. Санитарные нормы, безопасность пассажиров. Мне не нужно, чтобы через неделю в интернете висело видео, как на моей переправе чайка нападает на людей.
— Она не нападает, — сказала Тамара Сергеевна. — Она беляши ворует. Это разные вещи.
— Для страховой это одно и то же, — сказал Корнеев. — До воскресенья чтобы её не было. Кормить запрещаю. Кого увижу с хлебом, будем разговаривать отдельно.
Он посмотрел на Николая Петровича, как будто именно про него всё знал.
— И ещё, — сказал он уже от машины. — Где у вас тут хорошо клюёт? Я лодку купил. Хочу в выходные попробовать.
Николай Петрович помолчал, потом показал рукой вниз по течению.
— У затопленных ив. Только на судовой ход не суйтесь. Там по утрам толкач идёт с баржами. Песок возит. Баржу с песком за километр не остановишь. И в туман не выходите, сейчас туманы пошли.
— У меня навигатор в телефоне, — сказал Корнеев и сел в машину.
Внедорожник уехал. Витя вытер руки ветошью и сказал в сторону будки:
— Всё, Кассирша. Уволили тебя. По статье.
Кассирша посмотрела на него жёлтым глазом и захохотала.
Во вторник Витя привёз из города пластмассового филина. Большого, с круглыми оранжевыми глазами, какими в городе пугают голубей на балконах. Поставил его на крышу кассовой будки и отошёл посмотреть.
Кассирша прилетела к первому рейсу, как всегда. Сделала круг. Опустилась прямо на голову филину. Потопталась, устроилась поудобнее и поехала на тот берег.
— Ну и где у него совесть? — спросил Витя у филина.
Филин молчал.
В среду Витя развесил на леерах старые компакт-диски на верёвочках, чтобы блестели и крутились на ветру. Кассирша один отцепила и сбросила в воду. Остальные рассматривала с интересом, наклоняя голову то на один бок, то на другой.
В четверг Тамара Сергеевна гоняла её веником. Выходила из будки, махала, кричала «кыш!». Кассирша отлетала на два метра, садилась на поручень и смотрела на неё с таким удивлением, что Тамаре Сергеевне становилось стыдно. К обеду она перестала махать и просто сидела в будке, отвернувшись.
Николай Петрович в этом не участвовал. Стоял в рубке, вёл паром, смотрел на реку. Хлеб ей не давал. Только один раз, в пятницу, Тамара Сергеевна увидела, как он на обратном рейсе вышел на корму, постоял рядом с Кассиршей, ничего не сказал и ушёл обратно.
— Коля, что делать будем? — спросила она у него в пятницу вечером, когда паром встал на ночь.
— Увезти её надо, — сказал Николай Петрович. — Далеко. На водохранилище. Там рыбы много, там ей хорошо будет.
— А если она вернётся?
— Не вернётся. Там сорок километров.
Тамара Сергеевна подумала, что для такой птицы сорок километров, наверное, не так уж много. Но спорить не стала. Ей и самой хотелось верить.
В субботу они её поймали. Это оказалось легче, чем думали, и от этого было ещё хуже. Николай Петрович сел на корму, положил перед собой на доски трёх мелких окуньков, которых Витя с утра наловил у причала, и открыл дверцу переноски. Переноску Тамара Сергеевна взяла у соседки, та в ней возила кота к ветеринару. Кассирша опустилась рядом, посмотрела на шкипера, посмотрела на окуньков. Взяла одного. Второго. За третьим пришлось сделать шаг внутрь.
Николай Петрович закрыл дверцу. Кассирша не билась. Только сказала изнутри что-то короткое и обиженное, как говорит человек, которого обманули на рынке.
Они повезли её на Витиной «девятке». Сорок километров по разбитой дороге, мимо сжатых полей и жёлтых берёз. Переноску Тамара Сергеевна держала на коленях и всю дорогу рассказывала Кассирше через решётку, что на водохранилище хорошо, что там чайки, там рыба, там никто не будет гонять её веником. Витя молчал и курил в окно. Николай Петрович смотрел на дорогу.
На берегу водохранилища было ветрено и пусто. Серая вода, камыш, чайки вдалеке над мелью. Николай Петрович поставил переноску на песок и открыл.
Кассирша вышла. Постояла. Отряхнулась, как после дождя. Посмотрела на шкипера одним глазом, потом другим. Потом разбежалась, ударила крыльями и ушла над водой, низко-низко, в сторону других чаек.
— Всё, — сказал Витя. — Вышла на пенсию.
Обратно ехали молча. У Тамары Сергеевны почему-то щипало глаза, и она сказала, что это от ветра.
В воскресенье утром на реку лёг туман.
Такой, какие бывают только в конце сентября, когда вода ещё тёплая, а ночи уже холодные. Белый, плотный, мокрый. С причала не было видно даже бакена в тридцати метрах. Фонари на столбах висели в нём мутными жёлтыми шарами, и звуки в тумане жили отдельно от того, что их издавало: где-то стукнуло весло, где-то залаяла собака, и непонятно было, на этом берегу или на том.
Первый рейс был в шесть тридцать. К шести двадцати на причал подъехали три машины: «газель» с хлебом для городского рынка, старая «нива» и легковушка с номерами соседней области. Пешком пришли человек десять. Медсестра на смену в больницу. Две женщины с корзинами. Парень в рыбацкой куртке, тот самый, что снимал беляш, с тем же мешком картошки.
Тамара Сергеевна открыла будку, включила свет, разложила билеты. И услышала сверху знакомый звук.
«Ха-ха-ха-ха».
Она вышла из будки. На крыше, на голове у пластмассового филина, мокрая от тумана, взъерошенная, сидела Кассирша.
— Коля! — крикнула Тамара Сергеевна в сторону рубки. — Коля, иди посмотри!
Николай Петрович вышел, посмотрел. Постоял. Потёр лицо ладонью.
— Сорок километров, — сказал он. — Она их, наверное, за час пролетела.
— И что теперь? — спросила Тамара Сергеевна. — Завтра он приедет со своими страховщиками. А она вот.
— Завтра и будем думать, — сказал Николай Петрович. — Сегодня воскресенье.
И Тамара Сергеевна вдруг поняла, что он рад. Что он весь вчерашний вечер просидел дома у окна, а сейчас рад, как мальчишка, хотя вида не показывает.
Витя из машинного крикнул, что всё готово. Машины заехали, люди зашли, Тамара Сергеевна подняла цепь, и паром отвалил от причала в белую стену.
Шли по компасу и по памяти. Николай Петрович ходил этой линией двадцать два года и знал её, как дорогу от своей кровати до кухни. Столько-то минут прямо, потом чуть подвернуть против течения, потом будет второй красный бакен слева, за ним судовой ход, по которому ходят баржи, а там уже и тот берег. В тумане Витя дал гудок, длинный, протяжный. Так положено. Чтобы все, кто на воде, знали: идёт паром.
Кассирша ехала на крыше будки, растопырив крылья, чтобы просохли.
Минут через шесть она вдруг выпрямилась. Повернула голову вниз по течению. Замерла, прислушиваясь. И сорвалась с будки.
Она ушла низко над водой вправо, в туман, и пропала через две секунды. А потом оттуда, из белого, донёсся её крик. Не смех, как обычно, а другой: резкий, требовательный, на одной ноте. И он не удалялся. Он висел на одном месте.
— Рыбака нашла, — сказал Витя, высунувшись из машинного. — Ну даёт. В такую погоду.
Николай Петрович сбросил ход. Паром почти остановился, его чуть повело течением. Шкипер вышел из рубки на крыло мостика и стал слушать.
Крик Кассирши шёл справа, вниз по течению, метрах в двухстах. Там, где судовой ход. И сквозь её крик, если очень прислушаться, пробивался ещё один звук. Сухой, короткий, повторяющийся. «Вжик. Вжик. Вжик». Кто-то дёргал шнур стартера у лодочного мотора. Дёргал, а мотор не заводился.
Николай Петрович посмотрел на часы. Шесть сорок две.
— Витя, — сказал он спокойно. — Толкач сегодня во сколько?
— В семь, как всегда, — ответил Витя. — Может, чуть раньше. А что?
Николай Петрович не ответил. Он уже был в рубке и снимал с крючка трубку рации. Той самой, с перемотанным изолентой проводом.
— Толкач, толкач, ответь переправе Затон, — сказал он в трубку.
Рация шипела. Потом хрипло ответил голос:
— Слушаю, Затон. Иду вниз, прохожу остров. Видимость ноль, иду малым. Что у вас?
— У второго красного бакена на судовом ходу лодка без мотора, — сказал Николай Петрович. — Дрейфует. Человек в ней. Сейчас попробую её оттащить.
— Понял, Затон. Сбавляю до самого малого. Но ты сам знаешь, мне остановиться нечем. У меня за спиной три тысячи тонн песка. Минут двенадцать у тебя, не больше.
Николай Петрович повесил трубку и положил руки на штурвал.
— Коля, — сказала Тамара Сергеевна, которая стояла в дверях рубки и всё слышала. — Коля, ты что делаешь? У тебя пассажиры на борту. Три машины. Ты с линии уходишь. Он же тебя завтра…
— Там человек, Тамара, — сказал Николай Петрович. — А завтра будет завтра.
Он переложил штурвал вправо. Паром, тяжёлый, неповоротливый, с тремя машинами и десятком людей, медленно развернулся носом вниз по течению и пошёл в туман на крик чайки.
Пассажиры на палубе переглянулись. Медсестра посмотрела на часы. Водитель хлебной «газели» открыл дверцу и высунулся.
— Петрович, мы куда?
— Человека с воды снимать, — крикнула ему Тамара Сергеевна. — Потерпите.
— Да какое терпеть, — сказал водитель и вылез из кабины. — Давай помогу.
Парень в рыбацкой куртке молча бросил свой мешок и пошёл на нос, к ограждению. Женщины с корзинами встали у борта и смотрели в туман. Где-то выше по течению, далеко, но уже слышно, низко и тяжело загудел толкач. Потом ещё раз. Он предупреждал.
— Вон она! — крикнул парень с носа. — Вон, над водой! Кружит!
Из белого, метрах в тридцати, проступила сначала Кассирша. Она висела низко над водой, почти на одном месте, и кричала. А под ней из тумана выплыла маленькая белая моторная лодка, новенькая, блестящая, с мотором на корме. На носу лодки стоял открытый ящик для наживки, а в лодке, в оранжевом спасательном жилете, мокрый и растерянный, стоял человек и дёргал шнур стартера.
Услышав паром, человек обернулся. И Тамара Сергеевна, стоявшая у борта с концом каната в руках, увидела его лицо.
Это был Корнеев.
— Держите! — крикнула Тамара Сергеевна и бросила канат.
Бросила плохо, канат упал в воду в метре от лодки. Корнеев лёг животом на борт, дотянулся, выловил его мокрыми руками и замотал на носовую утку. Руки у него тряслись, и узел получился такой, каким на реке не вяжут. Но держал.
— Витя, малый назад! — скомандовал Николай Петрович. — Вправо, к берегу!
Паром, упираясь винтом, потащил лодку за собой с судового хода к затопленным ивам. Метров пятьдесят. Шестьдесят. Лодка болталась на канате, как поплавок. Кассирша летела над ней и больше не кричала.
А потом слева, там, где только что была лодка, из тумана выросла тёмная стена.
Сначала это была просто тень, выше парома, выше рубки. Потом стало видно ржавый борт первой баржи, горб мокрого песка на ней, вторую баржу за ней, третью. Позади всего, невидимый, стучал двигатель толкача. Баржи шли медленно, почти беззвучно, и от этого было ещё страшнее. От борта парома до них было метров сорок. Волна от них качнула паром, качнула лодку, плеснула на палубу.
Медсестра перекрестилась. Водитель «газели» сказал слово, которое в газетах не пишут. Толкач дал короткий гудок, будто кивнул, и ушёл вниз, в туман, увозя свои три тысячи тонн.
Корнеев сидел на дне лодки, держась обеими руками за борта, и смотрел туда, где было судовое русло.
На причал в Затоне вернулись в семь двадцать пять. Пассажиры, которые опаздывали кто на смену, кто на рынок, почему-то никуда не торопились. Стояли, смотрели, как Витя подтягивает лодку к причалу, как Корнеев выбирается из неё на доски, мокрый по пояс, в оранжевом жилете поверх белой рубашки. Утром он надел белую рубашку на рыбалку. Тамара Сергеевна почему-то запомнила это лучше всего.
Она налила ему из своего термоса чаю, с сахаром и лимоном. Корнеев взял крышку-стаканчик двумя руками и долго пил, не говоря ни слова.
— В полшестого вышел, — сказал он наконец. — Туман был, но так, клочьями. Думал, пока до ваших ив дойду, рассеется. У меня навигатор. А мотор на середине встал. Я его дёргал, дёргал. Якорь бросил, а верёвки не хватило, там глубина. Телефон сел через десять минут, я же с навигатором всю дорогу. Меня понесло. Я слышал, как вы гудели. Кричал вам. Вы не слышали.
— Не слышали, — подтвердил Николай Петрович.
— А потом прилетела эта, — Корнеев кивнул на крышу кассовой будки. Кассирша сидела там, на своём филине, и чистила перья. — Села мне на нос лодки и полезла в ящик с мотылём. Я на неё махал. Она кричала. Я на неё кричал, она на меня. Я подумал, ну всё, сейчас она мне ещё и глаз выклюет для полного счастья.
Он замолчал, поставил стаканчик на перила.
— Как вы меня нашли?
Николай Петрович кивнул на будку.
— Она с парома только к рыбакам улетает. Я вам в понедельник говорил. Раз ушла вправо и висит на одном месте, значит, на воде лодка. А на том месте лодки быть не должно. Там судовой ход.
Корнеев долго смотрел на Кассиршу. Кассирша долго смотрела на Корнеева. Потом она повернула голову, посмотрела на него другим глазом и сказала «ха-ха-ха» совсем тихо, почти вежливо.
Корнеев засмеялся. Сначала коротко, будто кашлянул. Потом сильнее. Сел на скамейку у будки, закрыл лицо руками, и плечи у него тряслись, и непонятно было, смеётся он или нет.
— Беляш, — сказал он сквозь ладони. — Из-за беляша. Я её из-за беляша хотел… Господи.
Паром в то утро ушёл на тот берег с опозданием на пятьдесят пять минут. Медсестра успела на смену. Хлеб на рынок приехал вовремя, потому что без хлеба рынок всё равно не открывают. Никто из пассажиров жалобу не написал.
В понедельник страховщики приехали. Ходили по парому, смотрели, записывали. Кассирша сидела на крыше будки. Один из страховщиков спросил, что это за птица и почему она тут.
— Член экипажа, — ответил Корнеев раньше, чем кто-то успел открыть рот. — Отвечает за поиск людей на воде в условиях плохой видимости. Дальше.
Через две недели на пароме поставили новую рацию. Потом эхолот и маленький радар, чтобы в туман не ходить по памяти. Аппарель зачистили и покрасили. Витю отправили в город на курсы, и он вернулся гордый, с корочкой. Жилетов одинаковых никто не заставлял носить. А Тамаре Сергеевне к октябрю, неожиданно для неё самой, прибавили оклад.
Филина с крыши снимать не стали. Кассирша к нему привыкла.
Ещё Корнеев сделал одну вещь, про которую на переправе узнали не сразу. Он позвонил знакомому в областной университет, и тот через месяц прислал ответ на запрос по номеру кольца. Витя всё-таки сумел переписать цифры: Кассирша однажды задремала на солнце, и он подкрался с телефоном. Оказалось, что колечко надели двенадцать лет назад, на большом степном озере, почти за тысячу километров отсюда. Птенцом. Одиннадцать лет её никто нигде не видел. А на двенадцатом году она выбрала паром у Затона.
— Выходит, ей лет больше, чем твоей «девятке», — сказал Николай Петрович Вите.
— Моя «девятка» тоже ещё ничего, — обиделся Витя.
В ноябре река встала, и Кассирша улетела. Всю зиму Тамара Сергеевна ловила себя на том, что поглядывает в окно на реку, хотя знала, что до весны ждать нечего.
А в апреле, в первый рейс новой навигации, когда паром пах свежей краской и по реке шли последние серые льдины, на причал подъехал чёрный внедорожник. Корнеев вышел из него в куртке, а не в белой рубашке, с полиэтиленовым пакетом в руке. В пакете была мелкая рыба.
— Это кому? — спросила Тамара Сергеевна.
— Кассирше, — сказал Корнеев. — Премия по итогам сезона.
Не успел он договорить, как сверху раздался знакомый смех. Громкий, раскатистый, на всю реку, так что было слышно на обоих берегах.
Корнеев поднял голову. И первым делом, по старой памяти, спрятал пакет за спину.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
