Мать почти не слышала, в 16 лет с братом собрал говорящую голову, которая выговаривала «Мама», в том же возрасте встал учителем перед мальчишками старше себя, а потом годами ночевал над проводами в бостонской мансарде 😯: Александр Грейам Белл

Голова лежала на столе и молчала. Череп из гуттаперчи, губы и щёки из каучука, внутри гортань, которую старший брат собрал по старинной немецкой книжке. Младший, шестнадцатилетний Алек, подвёл к ней мехи, как у кузнеца, только маленькие. Брат нажал на мехи, воздух пошёл по дыхательному горлу, Алек пальцами сложил резиновые губы. И голова отчётливо сказала: «Ма-ма».

Соседи потом приходили посмотреть на это чудо сами. Мальчишки были в восторге. Отец, который и подбил их на эту затею, обещал за удачу «большую награду» и оплачивал любые материалы.

Через тринадцать лет младший из этих мальчишек скажет в трубку, соединённую проводом с соседней комнатой, первую в мире фразу, которую там разобрали целиком. Звали его Александр Грейам Белл. В русских книгах его пишут и Грэхемом, и Грэмом, а дома, в Эдинбурге, звали просто Алеком.

Семья, где учили говорить

Александр Белл родился 3 марта 1847 года в Эдинбурге, в квартире на Саут-Шарлотт-стрит. Сейчас на этом доме висит памятная доска.

Говорить в этой семье учили профессионально, и уже третье поколение. Дед, тоже Александр Белл, начинал актёром, иногда служил в театре суфлёром, а потом всерьёз занялся произношением. В 1836 году он выпустил книгу о заикании и других нарушениях речи, и газеты стали называть его «профессором красноречия».

Отец, Александр Мелвилл Белл, пошёл дальше. Он всю жизнь собирал звуки человеческой речи и придумал для них особую азбуку, «Видимую речь». Каждый значок в ней показывал, как должны стоять губы, язык и гортань, чтобы получился нужный звук. Его учебник «Стандартный декламатор», вышедший в 1860 году, выдержал в Британии 168 изданий, а в одних только США разошёлся тиражом больше 250 тысяч экземпляров.

Мать, Элиза Грейс Саймондс, была дочерью корабельного хирурга и писала на заказ портреты-миниатюры. Она была на десять лет старше мужа. И она плохо слышала. С годами слух уходил всё сильнее, так что ей приходилось пользоваться слуховой трубкой.

Для Алека это стало первой настоящей задачей. Когда в гостиной собирались гости и разговор шёл по кругу, мать оставалась в тишине. Тогда сын садился рядом и пальцами, азбукой для глухих, беззвучно пересказывал ей, о чём говорят за столом. А ещё он придумал свой способ: подходил вплотную и говорил ей негромко и отчётливо, почти касаясь губами её лба. Так она разбирала его слова вполне сносно.

Биографы считают, что интерес Белла к акустике вырос именно отсюда, из этих разговоров у материнского лба.

Братьев было трое. Старший, Мелвилл Джеймс, родился в 1845 году, младший, Эдвард, в 1848-м. Алек оказался посередине.

Имя, которое он выпросил

До одиннадцати лет у мальчика не было среднего имени. Просто Александр Белл, как дед. А у обоих братьев были двойные имена, и ему это казалось несправедливым.

Лет в десять он пришёл к отцу с просьбой: пусть и у него будет второе имя. Отец подумал и согласился, но подарок приберёг ко дню рождения. На одиннадцатилетие, в марте 1858 года, Алек стал Александром Грейамом Беллом.

Имя выбрали в честь Александра Грейама, бывшего ученика отца. Когда-то, ещё в молодости, Мелвилл Белл жил на Ньюфаундленде и лечил там заикающихся, а Грейам потом приехал к Беллам в Эдинбург и очень понравился мальчику. Для родных же он так и остался Алеком.

Задание от мельника

Лучшим другом Алека был соседский мальчишка Бен Хердман. Семье Бена принадлежала мукомольная мельница, и друзья целыми днями крутились возле неё.

Однажды отец Бена, Джон Хердман, не выдержал и велел им заняться чем-нибудь полезным. Алек спросил, чем именно. Мельник протянул ему горсть зерна: вот если бы вы придумали, как очищать его от шелухи, это была бы настоящая помощь.

Двенадцатилетний Алек придумал. Он приладил к лопастям, которые и так вращались в одной из машин на мельнице, щётки для ногтей. Зерно тёрлось о щетину и очищалось. Приспособление поставили в работу, и на мельнице им пользовались потом много лет.

Мельник рассчитался по-своему. Он отдал мальчишкам маленькую мастерскую, где они могли «изобретать» сколько хотели.

Мальчик у рояля

Дома Алек рос тихим, задумчивым и очень чувствительным. Мать поощряла в нём любовь к рисованию, стихам и особенно к музыке. Играть на фортепиано он научился почти сам и стал в семье главным пианистом. Потом его отдали учиться к известному пианисту Огюсту Бертини, и какое-то время Алек всерьёз мечтал о сцене.

Он любил передразнивать голоса и устраивать для гостей фокусы в духе чревовещателя. Обычно молчаливый, тут он расходился вовсю.

Музыкантом он не стал, но позже считал, что время не пропало даром. «Я склонен думать, что моя ранняя страсть к музыке во многом подготовила меня к научному изучению звука», — написал он через много лет.

Летом 1858 года родители купили под Эдинбургом загородный дом, Милтон-коттедж. Там Алек часами бродил один, собирал растения для гербария и мечтал. По его собственному признанию, мечтать он любил больше, чем учиться.

Двоечник из «Северных Афин»

Первые годы братья учились дома, у отца. Потом Алека отдали в частную академию Гамильтон-Плейс, а после неё в Королевскую высшую школу Эдинбурга. Эту школу хвалили за древние языки, а сам Эдинбург тогда звали «Северными Афинами».

Блестящим учеником Алек не был. Пропуски, посредственные оценки, полное равнодушие ко всему, кроме естественных наук и особенно биологии. Отец расстраивался. Старший брат тем временем исправно получал школьные награды: за декламацию стихов в 1858 году, ещё одну в 1860-м, за французский в 1862-м. Имя Алека в списках награждённых не появилось ни разу.

Мелвилл-младший прошёл полный шестилетний курс. Алек бросил школу в пятнадцать, одолев только первые четыре класса.

Год у деда

Что делать с таким сыном, отец решил быстро. В 1862 году пятнадцатилетнего Алека отправили в Лондон, к деду, который как раз недавно овдовел. Дед жил на Харрингтон-сквер и продолжал учить людей правильной речи.

Этот год Белл потом считал поворотным. Дед заставил внука устыдиться, как он сам вспоминал, своего «грубого невежества в обычных школьных предметах» и пробудил в нём «честолюбивое желание исправить пробелы в образовании собственными силами». Они подолгу сидели над книгами и спорили. Старик добивался, чтобы внук говорил ясно и убедительно, ведь без этого в их семейном ремесле делать нечего.

Речь дед ставил выше всего на свете. «Пожалуй, ни в чём другом человек так не создан по образу своего Творца», — говорил он.

Перед отъездом из Лондона Алек вместе с отцом побывал у сэра Чарльза Уитстона, известному физику и одному из изобретателей электрического телеграфа. Уитстон показал им свою копию «говорящей машины» барона Вольфганга фон Кемпелена, механизма XVIII века, который умел изображать человеческий голос.

Голова, которая сказала «Мама»

Алек вернулся домой, одержимый этой машиной. Он раздобыл книгу фон Кемпелена. Она была на немецком, которого он толком не знал, и он долго, мучительно переводил её страница за страницей.

Отец отнёсся к затее всерьёз. Он предложил сыновьям построить собственную говорящую машину, пообещал оплатить все материалы и назначил за успех «большую награду».

Работу братья поделили. Мелвилл взялся за гортань и дыхательное горло. Алеку досталась задача потруднее: сделать правдоподобный череп с подвижными губами, щеками и языком. Он лепил из гуттаперчи и каучука, подгонял, переделывал.

Голова получилась поразительно похожей на живую. Говорить она могла всего несколько слов. Мальчики осторожно выставляли «губы», мехи гнали воздух по горлу, и раздавалось очень узнаваемое «Мама». Соседи приходили послушать и радовались вместе с изобретателями.

Собака, которая «здоровалась с бабушкой»

Одной головы Алеку показалось мало. Следующим подопытным стал семейный пёс, скай-терьер по кличке Труве.

Сначала Алек научил его рычать непрерывно, по команде. Потом, пока пёс тянул своё «р-р-р», мальчик запускал пальцы ему в пасть и менял положение губ и челюсти. Выходило что-то вроде «Оу а у га ма ма».

Гостям объясняли, что собака говорит: «Как поживаешь, бабушка?» И гости, как ни странно, верили. Уходили они в полной уверенности, что своими глазами видели говорящую собаку.

Из этих забав у Алека выросли первые серьёзные опыты со звуком. Он взял камертоны и стал изучать резонанс, то есть то, как один звучащий предмет заставляет откликаться другой.

Учитель в шестнадцать

К шестнадцати годам Алеку захотелось самостоятельности. Он нашёл место в академии Уэстон-Хаус в Элгине, маленьком городке на северном побережье Шотландии. Взяли его «учеником-учителем»: сам он числился студентом и учил латынь и греческий, а взамен вёл у мальчиков уроки красноречия и музыки.

Платили ему стол, кров и десять фунтов. Шестнадцатилетний учитель стоял перед классом, в котором некоторые ученики были старше его самого.

Так прошёл первый год. Потом он поучился год в Эдинбургском университете, куда за год до того поступил старший брат, а в 1865-м вернулся в Элгин, уже помощником учителя. Семья к тому времени перебралась в Лондон: дед умер, и отец поехал продолжать его дело.

По вечерам Алек сидел над своими опытами почти без оборудования. Он изучал, как рождаются гласные звуки, и записывал всё, что замечал.

Ценная ошибка

В девятнадцать лет он решился. Написал отчёт о своих опытах и отправил его Александру Эллису, филологу и знакомому отца. Ответ пришёл быстро и оказался обидным. Эллис сообщил, что в Германии такие опыты уже поставлены, и притом полнее. И дал почитать книгу Германа Гельмгольца «Учение о слуховых ощущениях».

Немецкий Алек по-прежнему знал плохо, поэтому засел за французское издание. И понял его неправильно. Ему показалось, что Гельмгольц передавал гласные звуки при помощи электричества. На самом деле немецкий физик электричеством только поддерживал колебания камертонов, а о передаче речи по проводам и не думал.

Но ошибка уже сделала своё дело. «Не зная толком предмета, я рассудил, что если гласные можно воспроизвести электрическим способом, то можно и согласные, а значит, и членораздельную речь», — вспоминал Белл.

Позже он признавался, что считал, будто Гельмгольц всё это уже сделал, а собственные неудачи объяснял лишь незнанием электричества. «Это была ценная ошибка. Если бы я умел тогда читать по-немецки, я, может быть, никогда и не начал бы своих опытов!»

Провод из окна

В 1866 году отец нашёл ему новое место: учителем в Сомерсетском колледже в Бате, на юге Англии. Колледжем это заведение называлось для солидности, а по сути было частной школой, которая готовила сыновей джентльменов к университету.

Комната молодого учителя быстро стала похожа на лабораторию. Батареи, магниты, склянки с реактивами. Из окна тянулся провод в комнату приятеля, и Алек переговаривался с ним по телеграфу. Письма он теперь подписывал солидно: «А. Г. Белл».

Весной 1867 года от туберкулёза умер младший брат Эдвард. Алек вернулся к родителям в Лондон.

Помощник отца

В том же 1867 году отец выпустил главный труд жизни, книгу «Видимая речь», и сделал Алека своим помощником. Сын выступал с ним на публичных демонстрациях и поражал публику. Ему показывали запись незнакомой фразы значками отцовской азбуки, и он безошибочно произносил её вслух, будь то латынь, шотландский гэльский или даже санскрит, которого он никогда не слышал.

Весной 1868 года к отцу обратилась Сьюзан Халл, у которой в Южном Кенсингтоне была маленькая частная школа для глухих детей. Она хотела попробовать «Видимую речь» на своих учениках. Отец собирался в лекционную поездку по Америке и отправил вместо себя сына.

Первыми учениками Алека стали две глухонемые девочки. Успехи у них оказались поразительные. С этого времени обучение глухих стало для Белла делом всей жизни. Он и потом, уже знаменитым, называл себя прежде всего учителем глухих.

Параллельно он слушал курсы анатомии и физиологии в Университетском колледже Лондона, но диплома так и не получил.

В мае 1870 года от туберкулёза умер старший брат Мелвилл. Алек и сам к тому времени выглядел неважно. Отец когда-то поправил здоровье на Ньюфаундленде и давно подумывал о переезде за океан. Теперь он решился. Алеку поручили продать имущество семьи и закончить дела брата. Он довёл до конца занятия с последним учеником Мелвилла и вылечил того от сильной шепелявости.

Место для мечтаний

Летом 1870 года Беллы, двадцатитрёхлетний Алек и вдова брата отплыли в Канаду. 1 августа они сошли на берег в Квебеке. Под городком Брантфорд в Онтарио отец почти сразу купил ферму на Тутело-Хайтс, над рекой Гранд: сад, большой дом, конюшня, птичник и каретный сарай.

Сарай Алек переделал в мастерскую. А за домом, над обрывом к реке, нашёл уютную ложбинку среди деревьев и назвал её своим «местом для мечтаний».

«Летом я обычно брал с собой плед, подушку и интересную книгу, устраивался в этом уютном уголке и проводил день в сладком безделье», — писал он потом.

Канадский климат пошёл ему на пользу, и он быстро окреп. За рекой лежала резервация Шести наций. Алек выучил язык мохоков и записал их бесписьменную лексику значками «Видимой речи». За эту работу его сделали почётным вождём, и Белл в головном уборе мохоков танцевал с ними традиционные танцы.

Четыреста слогов за несколько недель

В начале 1871 года директор Бостонской школы для глухонемых Сара Фуллер пригласила Мелвилла Белла обучить её учителей «Видимой речи». Отец отказался в пользу сына.

В апреле 1871 года Алек приехал в Бостон. В Америке тогда почти никто не верил, что глухого ребёнка можно научить говорить. Через несколько недель его ученики произносили больше четырёхсот слогов. Его позвали повторить то же самое в Хартфорд, в Американский приют для глухонемых, и в Нортгемптон, в школу Кларка.

Через полгода он съездил домой в Брантфорд, подумывал вернуться в Лондон доучиваться, но выбрал Бостон. В октябре 1872 года он открыл там собственную «Школу физиологии голоса и механики речи». В первый же набор пришли тридцать учеников. Требования к учителям он сформулировал так: хорошее образование, верный слух, практический опыт преподавания и приятное, располагающее обращение с детьми.

В начале 1873 года Белла пригласили профессором физиологии голоса и красноречия в Школу ораторского искусства Бостонского университета. Высокая должность для молодого человека без университетского диплома.

Ночные часы

Днём были уроки, лекции и частные ученики. На опыты оставалась только ночь.

Его захватила новая идея: по одному проводу можно передать много сообщений сразу, если каждое посылать на своей высоте звука. Этот «гармонический телеграф» он и собирал в съёмной комнате, засиживаясь до глубокой ночи. Боялся, что идею украдут, поэтому заказал себе особый стол с запирающейся крышкой и прятал туда записи и приборы. Начались сильные головные боли.

Осенью 1873 года он принял рискованное решение: отказался от доходной частной практики, чтобы было время на опыты. Оставил только двух учеников.

Первым был шестилетний Джорджи Сандерс, глухой от рождения. Его отец, богатый торговец кожей Томас Сандерс, предложил Беллу жить у бабушки мальчика в Сейлеме, в шестнадцати милях от Бостона, бесплатно, со столом и отдельной комнатой для опытов. Белл занял под мастерскую подвал.

«Часто посреди ночи Белл будил меня, — рассказывал потом Томас Сандерс. — Чёрные глаза горели от возбуждения. Он велел мне спуститься в подвал, а сам мчался в амбар и начинал посылать мне сигналы по своим опытным проводам. Если я замечал, что стало лучше, он был в восторге, прыгал и кружился в своём „военном танце“ и довольный шёл спать. А если опыт не удавался, возвращался к верстаку и пробовал что-нибудь другое».

Второй ученицей была пятнадцатилетняя Мейбл Хаббард. Она потеряла слух после скарлатины, когда ей было пять лет. Читать по губам она умела, но её отец, Гардинер Хаббард, председатель школы Кларка, хотел, чтобы с ней занимался Белл. Позже Мейбл признавалась в дневнике, что при первой встрече учитель ей совсем не понравился. А двадцатишестилетний учитель, как пишут биографы, влюбился в неё почти сразу.

Струна, которая отвечает

Однажды вечером в доме Хаббардов в Кембридже Белл сидел у пианино и показывал гостям акустический фокус. Он пропевал ноту прямо в корпус инструмента, и в ответ отзывалась струна той же высоты.

— Знаете, если я спою ноту соль возле струн, струна соль мне ответит, — сказал Белл хозяину дома, если верить историку Герберту Кэссону, записавшему этот разговор.

— Ну и что с того? — спросил Хаббард.

— Это факт огромной важности, — ответил Белл. — Значит, когда-нибудь у нас будет музыкальный телеграф, который пошлёт по одному проводу столько сообщений сразу, сколько нот у этого пианино.

Хаббард загорелся. Он давно враждовал с телеграфной монополией «Вестерн Юнион» и увидел в изобретении молодого учителя оружие против неё. Вместе с Томасом Сандерсом он взялся оплачивать опыты. Условие было одно: сначала довести до ума телеграф.

Но Белла тянуло к другому. Летом 1874 года, гостя у родителей в Брантфорде, он сидел в своём «месте для мечтаний» над рекой. 26 июля, как он потом писал, у него в голове сошлось всё сразу: колебания барабанной перепонки, отзывчивые струны пианино, опыты с электричеством. «Можно было бы передавать звуки любого рода, если бы удалось заставить силу тока меняться точно так же, как меняется плотность воздуха, пока звучит данный звук».

Клиент, который ворвался в цех

Для ночных опытов Белл снял место под крышей у Чарльза Уильямса, в мастерской электрических приборов на Корт-стрит, 109, в Бостоне. Туда со своими идеями ходили многие бостонские изобретатели. Порядок в мастерской был строгий: клиент оставлял заказ в конторе, а там его распределяли между мастерами.

Зимой 1874–1875 годов молодой механик Томас Уотсон сидел за верстаком и собирал взрыватели для торпедной станции. И тут к нему прямо из конторы ринулся посетитель. Уотсон запомнил его на всю жизнь: «высокий, стройный, быстрый в движениях молодой человек с бледным лицом, чёрными бакенбардами и висячими усами, большим носом и высоким покатым лбом, увенчанным густыми иссиня-чёрными волосами».

Это был Белл. Он принёс деталь, которую сделали не так, как он просил, и нарушил все порядки мастерской, чтобы объясниться с мастером напрямую.

Так начались их ночи. Днём Белл преподавал в университете, а вечером приходил в мастерскую, и Уотсон оставался с ним. Гармонический телеграф упорно не желал работать. Уотсон прозвал эти пищащие приборы «нытиками».

Однажды вечером они сели передохнуть после очередной неудачи. Уотсон к тому времени отработал часов шестнадцать и слушал вполуха.

— Уотсон, я хочу рассказать вам ещё об одной идее, которая, думаю, вас удивит, — сказал Белл. — Если бы я мог заставить электрический ток меняться по силе точно так, как меняется плотность воздуха, когда звучит звук, я мог бы передавать речь по телеграфу.

Усталость у Уотсона как рукой сняло. Эти слова, писал он потом, крутились у него в голове всю жизнь, как математическая формула.

«Берись за дело!»

Хаббард и Сандерс идею не разделяли. Говорящий провод казался им пустой игрушкой, отнимающей время у настоящего дела.

В марте 1875 года Белл поехал в Вашингтон к Джозефу Генри, директору Смитсоновского института и одному из самых уважаемых физиков Америки. По словам Кэссона, денег на дорогу у него не было, и билет пришлось занять у Сандерса.

Генри выслушал его и сказал, что у Белла в руках «зародыш великого изобретения». Белл признался, что ему не хватает знаний об электричестве.

— Так приобретите их! — ответил старый учёный.

«Не могу передать, как ободрили меня эти два слова», — писал Белл родителям. Хаббард тем временем, как пишут биографы, поставил его перед жёстким выбором: или Мейбл, или его «глупый» говорящий провод. Белл не уступил ни в том, ни в другом.

Звук пружины

2 июня 1875 года выдался жарким. В мансарде на Корт-стрит они снова мучили телеграф. Уотсон сидел у передатчиков в одной комнате, Белл в другой, метрах в восемнадцати, прижимал к уху пружины приёмников и подстраивал их.

Одна пружина у Уотсона перестала колебаться. Он дёрнул её пальцем, потом ещё раз. И вдруг из соседней комнаты раздался крик, и оттуда вылетел Белл.

— Что вы сейчас сделали? Ничего не трогайте! Покажите! — выпалил он.

Контактный винт был закручен слишком туго, и цепь не размыкалась. Пружина, дрожа над магнитом, сама порождала ток, который менялся точь-в-точь как звук. В приёмнике Белла прозвучало слабое эхо её голоса. Кто-то другой не услышал бы ничего. Белл, выросший среди людей, чьим ремеслом был звук, понял всё сразу.

Они провозились с пружинами до ночи, а перед уходом Белл объяснил Уотсону, как сделать первый аппарат для передачи голоса. Назавтра он был готов. Уотсон протянул провод из мансарды на два этажа вниз, к своему верстаку. Кричал он изо всех сил, но Белл его так и не услышал. Зато сам Уотсон различил голос Белла и почти разобрал слова.

«Идите сюда»

Потом были ещё девять месяцев возни. Белл переехал в дешёвый пансион на Эксетер-плейс, 5, снял две комнаты на верхнем этаже, в одной спал, в другой устроил лабораторию. Уотсон протянул провод между ними.

14 февраля 1876 года адвокат Белла подал заявку на патент. 7 марта, через четыре дня после двадцать девятого дня рождения изобретателя, патент № 174465 был выдан.

А вечером 10 марта Уотсон пришёл на Эксетер-плейс помочь с очередным опытом и остался ночевать. Он сидел в соседней комнате у приёмника, когда Белл сказал в передатчик:

— Мистер Уотсон, идите сюда, я хочу вас видеть.

Уотсон пришёл. И сказал, что расслышал и понял каждое слово. Белл записал это в лабораторный журнал, а Уотсон вписал ту фразу в книгу, которую хранил потом всю жизнь. Самому Уотсону она запомнилась короче: «Мистер Уотсон, идите сюда, вы мне нужны». Он потом шутил, что, знай Белл, что творит историю, он приготовил бы фразу поторжественнее.

Мальчику, который когда-то говорил с матерью, почти касаясь губами её лба, чтобы она разобрала хоть слово, было двадцать девять. За плечами у него были тринадцать лет с того дня, когда гуттаперчевая голова на эдинбургском столе выговорила «Мама». Школа, брошенная в пятнадцать. Класс в Элгине, где ученики были старше учителя. Собака, которая «здоровалась с бабушкой». Неправильно понятая немецкая книга. Глухие дети в Лондоне и Бостоне. И сотни ночей в мансарде, где молодой механик дёргал пальцем упрямую пружину.

Летом следующего года, 11 июля 1877-го, Белл женился на Мейбл Хаббард. В подарок невесте он отдал почти все свои акции только что созданной телефонной компании Белла: 1487 из 1497.