Солома в третьем ящике дышала. Людмила Андреевна Кочеткова сначала решила, что ей кажется: было десять минут четвёртого ночи, шёл восьмой час смены, а в такое время на складе начинает казаться всякое.
Распределительный центр стоял у трассы под Подольском, огромный, как ангар для самолётов. Ночью сюда одна за другой подползали фуры, вздыхали тормозами у пандусов, и грузчики на электрокарах вывозили из кузовов поддоны с капустой, морковью и луком. Людмила Андреевна работала приёмщицей по качеству. Тридцать лет назад она окончила техникум по специальности «хранение плодоовощной продукции» и с тех пор умела по запаху отличить подмёрзшую картошку от просто грязной. Сменщицы звали её «Андреевна» и побаивались: если она браковала партию, спорить было бесполезно.
В ту ночь с юга пришла тентованная фура с тыквами. Тыквы ехали в больших деревянных ящиках-контейнерах, по метру в каждую сторону, переложенные соломой, чтобы не бились в дороге. Водитель, широкий мужчина в синей куртке с капюшоном, отдал накладную, сказал «три точки, три хозяйства, всё по бумагам» и ушёл спать в кабину. Ему предстояло в шесть утра ехать под новую загрузку.
Людмила Андреевна шла вдоль ящиков с фонариком и ножом, резала тыквы выборочно, проверяла бока на гниль. Мускатные, цвета старой меди. Круглые оранжевые. Серые, похожие на булыжники. В первых двух ящиках всё было чисто. Возле третьего она остановилась.
Сверху в нём лежали тыквы, а с краю, в углу, солома поднималась и опускалась. Медленно, ровно. Как одеяло на спящем человеке.
Она посветила фонариком. Солома замерла.
— Валера, — позвала Людмила Андреевна, не оборачиваясь. — Иди сюда. Только тихо.
Грузчик Валера, двадцатилетний парень с наушником в одном ухе, подошёл, жуя булку.
— Чего там?
— Не знаю. Крыса, может. Только крысы так не дышат.
Валера взял у стены длинную деревянную рейку и осторожно поддел солому. Из-под неё показалась голова. Белая, с двумя широкими чёрными полосами от носа через глаза к ушам. Глаза маленькие, блестящие, нос длинный и подвижный, как у свиньи, только чёрный и мокрый. Голова посмотрела на них, громко фыркнула и снова ушла под солому.
Валера отскочил назад на два метра, уронил булку и сказал слово, которое на складе говорить не полагалось.
— Енот! — крикнул он. — Андреевна, там енот!
— Какой тебе енот, — сказала Людмила Андреевна. Голос у неё почему-то сел. — Это барсук.
Барсука она видела один раз в жизни, в детстве, в деревне под Рязанью. Дед показал ей нору в овраге за огородом: несколько ходов, у входа холмы выброшенного песка, и вокруг всё вытоптано, как во дворе у хорошей хозяйки. Они просидели тогда в кустах до темноты, и в сумерках из норы вылез зверь. Постоял, понюхал воздух и пошёл в поле. Дед сказал, что барсук самый чистоплотный зверь в лесу. Что он меняет в норе подстилку, как бабка меняет бельё. Людмила Андреевна запомнила эту полосатую морду на всю жизнь, хотя с тех пор прошло полвека.
Через пять минут у третьего ящика собралась вся смена. Шесть грузчиков, две приёмщицы, охранник с рацией и начальник смены Олег Павлович, который прибежал из конторы в расстёгнутой жилетке.
— Это что? — спросил он.
— Барсук, Олег Павлович, — ответила Людмила Андреевна. — Приехал с тыквами.
— Откуда приехал?
— С юга. Из какого-то из трёх хозяйств.
Олег Павлович посмотрел на ящик, потом на часы. Было без двадцати четыре.
— К шести эта рампа должна быть пустая, — сказал он. — У меня в шесть пятнадцать капуста из Твери, а в семь молоко. Что хотите делайте, но чтоб к шести ящик стоял в стороне. И руками туда никто не лезет! Он кусается?
— Кусается, — сказала Людмила Андреевна. — Ещё как.
Это она тоже помнила от деда. Барсук на вид неповоротливый, похож на тумбочку в шубе, но когти у него длиной с палец, а челюсти перекусывают кость.
Ящик отвезли на электрокаре в дальний угол склада, за стеллажи с пустыми поддонами. Людмила Андреевна поставила рядом миску с водой, подумала и отрезала от тыквы, которую всё равно браковала, толстый ломоть. Положила его на край ящика. Барсук не показывался. Только солома в углу снова начала подниматься и опускаться.
— Спит, — сказала она Валере. — Девять часов ехал. Устал, поди.
— А дальше что? — спросил Валера. — В лес его выпустить? Тут за забором лесополоса.
— За забором трасса на шесть полос, а лесополоса шириной двадцать метров, — ответила Людмила Андреевна. — Какой это ему лес.
Она набрала 112. Диспетчер долго не могла понять, где именно находится барсук, и в конце концов дала номер центра реабилитации диких животных, который держали волонтёры в посёлке за Чеховом. Там трубку взяли сразу, будто ждали.
— Барсук в ящике с тыквами? — переспросила девушка на том конце. — Живой? Не трогайте его. Буду через час.
Ветеринара звали Дарья. Ей было лет двадцать восемь, на ней были резиновые сапоги, флисовая кофта с катышками и брезентовые рукавицы по локоть. Под мышкой она несла большую металлическую переноску с решёткой. Дарья молча обошла ящик, присела, послушала, как сопит солома, и только потом поздоровалась.
— Самец, — сказала она через десять минут, когда барсук, недовольно ворча, перебрался в переноску по доске, которую ему подставили. — Взрослый. Килограммов шестнадцать, не меньше. Видите, какой гладкий? Он к зиме нагулялся как положено.
Барсук сидел в переноске, прижавшись боком к решётке, и смотрел на людей. Шерсть на спине у него была серебристо-серая, длинная, будто припорошённая инеем. Лапы короткие, чёрные. Когти на передних лапах светлые, длинные и загнутые, как садовые грабли. На левом ухе, по белой кайме, была выщербина, словно кто-то откусил кусочек.
— Ухо старое, — сказала Дарья, посветив фонариком. — Дрался, наверное, весной.
— А как он в ящик-то попал? — спросил Олег Павлович. Он уже не торопил, а стоял рядом и разглядывал зверя с явным интересом.
Дарья взяла из ящика клок соломы, понюхала и улыбнулась.
— За подстилкой пришёл. Барсуки осенью таскают в нору сухую траву, листья, солому. Много, охапками. Берут передними лапами, прижимают к груди и пятятся задом до самой норы. Видели когда-нибудь? Смешно очень. А тут целый ящик сухой соломы, да ещё тыквы сверху. Для него это как магазин. Наелся, лёг погреться и уснул.
Людмила Андреевна смотрела на полосатую морду за решёткой и вспоминала, как дед говорил про бельё.
— И что теперь с ним? — спросила она. — Вы его к себе заберёте?
Дарья помолчала. Стянула рукавицы, сунула их в карман.
— Заберу. Осмотрю как следует, покормлю. Он, судя по всему, здоров, просто напуган. Но у меня он жить не может.
— Почему?
— Потому что у него есть нора, — сказала Дарья. — Барсучья нора, это не дырка в земле. Это целый городок. Десять, двадцать входов, ходы на несколько этажей, спальни, кладовые. Их роют поколениями, некоторым норам по сто лет и больше. Там у него семья. Там соседи, которые его знают. Через две недели, может через три, он заляжет спать до весны. Вон, жиру сколько накопил.
— Так выпустите в лесу, — предложил Валера.
— В чужом лесу, в конце октября, он пропадёт, — ответила Дарья спокойно. — Нору новую он вырыть не успеет, земля мёрзнуть начнёт. В чужую не пустят, там свои хозяева. До весны в моём вольере он тоже не высидит по-человечески. Взрослый дикий зверь, всю жизнь на воле. Будет биться о сетку, спать не ляжет, похудеет. Ему домой надо. Туда, откуда взяли. И быстро.
Все посмотрели на Людмилу Андреевну, потому что накладная была у неё в руках.
Она развернула листок. Фура шла с юга, из Тамбовской области. Грузилась в трёх хозяйствах по очереди, одно под Мичуринском, два дальше, в районе. Шестнадцать ящиков. В каком из трёх хозяйств грузили какой ящик, в бумагах не значилось: тыквы были одного сорта, одной цены, шли одной позицией.
— Водитель знает, — сказала Людмила Андреевна. — Водитель же сам грузился.
Она выбежала на улицу, к стоянке фур. Было пять минут седьмого. Синей фуры с тентом на стоянке уже не было. На её месте осталось мокрое тёмное пятно на асфальте и окурок. В накладной был записан телефон водителя: Лыков Геннадий. Она позвонила. «Абонент временно недоступен».
Барсука Дарья увезла в половине седьмого, в переноске на заднем сиденье своей старой «Нексии». Перед тем как сесть в машину, она сказала:
— Найдёте, откуда он, звоните. Неделя у нас есть. Дальше будет хуже.
Людмила Андреевна сдала смену в восемь. Домой не поехала. Села в раздевалке на лавку, разложила накладную на коленях и выписала в блокнот три названия и три телефона. Хозяйство «Колос». Хозяйство Буркова. Хозяйство «Заречное».
Сменщица Таня, переодеваясь рядом, покосилась на неё.
— Люд, ты чего? Иди спать. Тебе какое дело до этого барсука?
— Не знаю, — честно ответила Людмила Андреевна. — Никакого.
И набрала первый номер.
В «Колосе» агроном выслушал и сказал, что тыквы у них стоят в закрытом ангаре с бетонным полом, туда и кошка не пролезет. Да и лес от них далеко, кругом поля.
Во втором хозяйстве, «Заречном», трубку взял мужчина с хриплым голосом. Слушал он её недолго.
— Барсук, говорите? На складе под Москвой? — Он засмеялся. — Девушка, а вы откуда звоните? Из банка? Мне ваши барсуки уже вот где.
И положил трубку. Второй раз не ответил.
Остался Бурков. По его номеру никто не брал трубку, ни в девять, ни в десять. В одиннадцать Людмила Андреевна уже ехала домой в автобусе и смотрела в окно на серые пятиэтажки Подольска, когда телефон зазвонил сам.
— Вы мне звонили, — сказал мужской голос. — Я Бурков. Тыквы? Что с тыквами, гниль?
— С тыквами всё хорошо, — сказала Людмила Андреевна. — У вас барсуки водятся?
Бурков помолчал.
— А вам зачем?
Она рассказала всё по порядку: ящик, солома, полосатая голова, ветеринар, переноска. Бурков слушал и не перебивал. Потом сказал:
— Это вам к Ильичу. Василий Ильич Кудрин, сторож мой. Он у поля в вагончике живёт с сентября до морозов, тыквы стережёт. Он мне про барсука все уши прожужжал. Записывайте номер. Только звоните громче, он глуховат.
Василий Ильич ответил на шестом гудке.
— Ал-лё! — крикнул он так, что Людмила Андреевна отодвинула телефон от уха. — Кто это?
Она повторила всё сначала, громко и медленно. На том конце долго молчали. Слышно было, как где-то рядом со стариком гудит ветер и хлопает незакреплённая дверь.
— Ухо, — сказал наконец Василий Ильич. — У него ухо левое как? Целое?
— С выщербиной, — ответила Людмила Андреевна. — По краю. Ветеринар сказала, старая.
Старик вдруг кашлянул, и голос у него стал другой, тише.
— Завхоз, — сказал он. — Это Завхоз мой. Живой, значит.
Потом он говорил минут сорок, и Людмила Андреевна слушала, сидя на лавочке у своего подъезда, хотя давно замёрзла.
Василию Ильичу было семьдесят два года. Всю жизнь он проработал трактористом в совхозе, а на пенсии Бурков позвал его сторожить поле. Шестую осень он жил в вагончике у оврага, с буржуйкой, топчаном и радио. Днём спал, ночью ходил с фонарём вдоль навеса, где стояли ящики с тыквами.
Барсучью нору в овраге он знал с детства. Ещё его дед говорил, что этой норе лет двести. Входов в ней Василий Ильич насчитал одиннадцать. По ночам барсуки выходили кормиться: копали червей на лугу, ловили мышей и лягушек у ручья.
А в начале октября кто-то начал таскать солому из ящиков с тыквами.
— Прихожу утром, а в крайнем ящике солома разворошена, — рассказывал Василий Ильич. — И дорожка от навеса до оврага, соломинки по траве. Я сперва на Буркова думал, может, его ребята берут для кроликов. Потом подкараулил ночью. Сижу за ящиками, фонарь выключил. Час ночи, два. Слышу: топ-топ-топ. Идёт. Полосатый, толстый, как поросёнок. Залез в ящик, тыкву понюхал, отгрыз с краю, пожевал. А потом набрал соломы полную охапку, прижал к пузу и пошёл задом наперёд. До самого оврага так и пятился. Раз уронил, вернулся, подобрал. Хозяйственный такой. Я и назвал его Завхозом.
С тех пор Василий Ильич оставлял для Завхоза у навеса подбитые тыквы, которые всё равно не годились к отправке. И отдельно, на краю, клал охапку соломы, чтобы тот не ворошил ящики. Завхоз солому брал, а тыквы всё равно пробовал из ящиков. Каждую ночь одну. Откусит бок и бросит.
— Привередливый, — сказал старик с гордостью. — Самую сладкую выбирал. Ни разу не ошибся.
Позапрошлой ночью полил дождь, холодный, с ветром. Василий Ильич просидел до утра в вагончике, к навесу не выходил. А в шесть утра приехала фура. Грузили быстро, торопились до трассы, пока дорогу совсем не развезло. Погрузчик у Буркова в тот день сломался, и ящики на прицеп ставил водитель, на ручной гидравлической тележке, а Ильич ему помогал. Фура уехала. Вечером Завхоз не пришёл. Ильич прождал его у навеса до рассвета, с фонарём и с подбитой тыквой наготове, а он так и не пришёл.
— Я к норе ходил, — сказал Василий Ильич. — У главного входа следов свежих нет. А у бокового барсучиха сидит. Сидит и смотрит на поле. Всю ночь так просидела. Я её знаю, она светлее его, и морда поуже. Они вдвоём всегда ходили. Я думал, он на дороге где под машину попал. Вот, значит, как.
Людмила Андреевна позвонила Дарье. Барсук был в порядке: поел, попил, спал в углу вольера и ворчал на людей. Плохо было другое. Машина у центра одна, та самая «Нексия», и на неё каждый день по пять вызовов: сбитая лиса на трассе, лебедь с леской на клюве, ежата в подвале. Уехать на двое суток за четыреста километров Дарье было не на кого оставить центр.
— Найдёте, кто отвезёт, переноску дам, все бумаги дам, — сказала Дарья. — Только до конца недели. В субботу там, судя по прогнозу, минус шесть ночью.
Людмила Андреевна попробовала набрать водителя. Теперь телефон Лыкова ответил.
— Барсук? — переспросил Геннадий таким голосом, будто ему рассказали анекдот. — У меня в кузове? Да вы что.
Она рассказала. Про солому, про Ильича, про сломанный погрузчик. Геннадий молчал.
— Я его не видел, — сказал он наконец. — Честно. Ящики как ящики.
— Я вас не виню, — сказала Людмила Андреевна. — Его надо обратно отвезти. Вы же туда ездите. Может, в следующий рейс? Переноска небольшая, в кабине поместится.
— Не поместится, — сказал Геннадий. — У меня в кабине камера стоит, на меня смотрит. Хозяин за каждого пассажира штрафует, а за зверя меня вообще уволят. И к Буркову я теперь только через две недели, у меня рейсы на Воронеж стоят. Извините.
И отключился.
Людмила Андреевна сидела на кухне до вечера, пила остывший чай и считала. Работала она четыре ночи через четыре, впереди были выходные. В автобус переноску с шестнадцатикилограммовым барсуком никто не пустит. Значит, такси. Двадцать шесть тысяч туда и обратно, сказали в одной службе. Двадцать четыре, сказали в другой, если ждать не больше часа.
В шкафу, в коробке из-под зимних сапог, у неё лежали двадцать три тысячи. Откладывала с весны на зубы. Сменщица Таня давно грозилась отвести её к своему стоматологу, а то Людмила Андреевна жевала только на одну сторону.
Она достала коробку и пересчитала деньги ещё раз. Двадцать три. Не хватало тысячи. Тысячу можно было занять у Тани.
Она уже набирала номер такси, когда телефон зазвонил сам. На экране высветилось: «Лыков Геннадий».
— Вы такси ещё не вызвали? — спросил Геннадий без «здрасте».
— Как раз вызываю.
— Не надо, — сказал он. — Отбой.
— Как это отбой? — не поняла Людмила Андреевна.
Геннадий шумно выдохнул в трубку.
— Я ж его сам закатывал, — сказал он. — На тележке. У Буркова погрузчик встал, я ящики на гидравлике в кузов заталкивал. Дождь, грязь по колено, тороплюсь. Третий ящик, помню, тяжёлый был, зараза, еле стронул. И солома в углу шевелилась. Я ещё подумал: ветер. Или крыса. Не стал смотреть, некогда было. Так что это я его увёз. Мне и возвращать.
— А камера? А хозяин?
— А я не на фуре, — сказал Геннадий. — У меня в субботу выходной. Машина своя есть, «Ларгус», старый, но ходит. Задние сиденья сложу, переноска встанет. Говорите адрес, куда за вами заезжать.
Людмила Андреевна хотела сказать «спасибо», но вместо этого спросила про бензин. Геннадий сказал, что про бензин поговорят потом. Потом, в дороге, она всё-таки сунула ему в бардачок пять тысяч из кошелька, и он сделал вид, что не заметил.
В субботу в пять утра серый «Ларгус» стоял у ворот центра реабилитации за Чеховом. Было темно и сыро, под фонарём кружилась изморось. Дарья вынесла переноску вдвоём с Геннадием. Барсук внутри ворчал и шуршал свежей соломой, которую ему положили в дорогу.
— Дверцу в дороге не открывать, — сказала Дарья. — Кормить не надо, он сытый. Выпускать в сумерках, у самой норы, и сразу отходите. Он сам разберётся.
Ехали почти семь часов. Сначала по трассе, потом по разбитой областной дороге, потом по грунтовке между полями. Геннадий вёл машину аккуратно, объезжал ямы, и всё равно на каждой кочке барсук сзади возмущённо фыркал. На заправке под Рязанью к машине подошла женщина с мальчиком лет шести. Мальчик заглянул в заднее окно, где стояла переноска, и закричал на всю заправку:
— Мама, там енот!
Людмила Андреевна засмеялась так, что пришлось вытирать глаза.
По дороге они разговорились. Геннадий рассказал, что дочке одиннадцать и что она взяла с отца честное слово снять видео. Людмила Андреевна рассказала про деда и про нору в овраге. Деревни той давно нет, дом продали, овраг зарос. Она там не была тридцать лет.
К хозяйству Буркова они подъехали в половине пятого. Поле было убрано, только по краям желтели забытые плети тыквенной ботвы. У навеса стоял вагончик с трубой, из трубы шёл дым. Навстречу машине, прихрамывая, вышел старик в ватнике и ушанке, хотя мороз обещали только к ночи.
— Привезли? — крикнул Василий Ильич, не дожидаясь, пока они выйдут. — Его?
Геннадий открыл заднюю дверь. Старик заглянул в переноску, увидел полосатую морду с выщербленным ухом и долго ничего не говорил. Потом выпрямился и протянул Геннадию руку.
— Ты, что ли, грузил?
— Я, — сказал Геннадий.
— Ну, — сказал Ильич. — Ну и молодец, что привёз.
Переноску несли к оврагу втроём, по очереди. Нора была в сотне метров от навеса, на склоне под старыми вётлами. Людмила Андреевна увидела то, что видела в детстве: холмы выброшенной земли, утоптанные тропинки, тёмные входы между корнями. У главного входа лежал тюк соломы.
— Это я ему положил, — объяснил Василий Ильич. — Вчера ещё. Мало ли.
Солнце село. Над полем повис холодный сиреневый свет, и где-то за оврагом закричала сойка. Геннадий поставил переноску на землю метрах в двадцати от норы, открыл дверцу и отошёл назад, к остальным.
Завхоз не выходил долго. Минуту, две. Сначала показался нос, длинный и чёрный. Он ходил туда-сюда, нюхал воздух. Потом вылезла голова. Потом весь барсук, толстый, серебристый, переваливаясь на коротких лапах. Он встряхнулся всем телом, как собака после воды, и негромко хрюкнул.
И пошёл не к норе. Пошёл к тюку соломы.
Подошёл, обнюхал, вытащил передними лапами здоровенную охапку, прижал её к груди и попятился задом к главному входу. На полпути уронил половину. Вернулся. Подобрал. И снова задом, задом, пока не исчез под корнями вётлы вместе со своей соломой.
Василий Ильич засмеялся, закашлялся и полез в карман за платком.
— Видали? — сказал он. — Завхоз. Первым делом хозяйство.
Геннадий снимал на телефон и тоже смеялся. Людмила Андреевна стояла молча. Ей было холодно, и щёки были мокрые, и она не могла понять, от ветра или нет.
Через несколько минут из бокового входа высунулась вторая морда. Светлее, поуже. Барсучиха постояла, понюхала воздух, повернула голову к людям и, как показалось Людмиле Андреевне, посмотрела прямо на неё. Потом скрылась.
Чай пили в вагончике, у буржуйки. Василий Ильич достал банку малинового варенья и три кружки, все разные. Говорили про тыквы и про то, что барсуки ложатся спать, когда земля промёрзнет на ладонь. Перед отъездом старик вынес из-под навеса тыкву, круглую, оранжевую, с откушенным боком.
— Вот, — сказал он. — Его работа. Он плохих не берёт. Самая сладкая будет, увидите. А в апреле приезжайте. Он в апреле проснётся. Худой, злой, а потом отъедается. Посмотрите.
Обратно ехали ночью. Людмила Андреевна держала тыкву на коленях и уснула где-то под Рязанью, а проснулась уже у своего подъезда.
Через двенадцать дней, в ночную смену, на складе под Подольском пошёл первый снег. Он падал в свет прожекторов над пандусами крупными мокрыми хлопьями. В половине третьего к рампе подошла фура с тентом, и из кабины вылез Геннадий.
— Андреевна, — сказал он, протягивая накладную. — Третий ящик сама посмотри.
Она подошла к третьему ящику. Сверху, на соломе, лежала большая круглая тыква. На её оранжевом боку мелом, крупными неровными буквами, было написано:
«Людмиле Андреевне. Завхоз лёг спать. Барсучиха тоже. В. И.»
Тыкву эту она везла домой утром в автобусе, на коленях, как торт. Сварила из неё кашу с пшеном, как варила бабушка, и отправила дочери в Екатеринбург фотографию кастрюли. Дочь позвонила через минуту и спросила, что случилось, потому что мама кашу не варила лет десять.
Коробку из-под сапог Людмила Андреевна открыла в ноябре. Двадцать три тысячи так и лежали там нетронутые. Таня отвела её к своему стоматологу.
А в апреле она взяла отпуск за свой счёт и купила билет на автобус до Мичуринска. Геннадий обещал встретить на автостанции.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
