Лариса Викторовна Зотова проснулась оттого, что за окном кто-то закричал.
Было без двадцати шесть, конец марта, за стеклом серело. Крик был странный, высокий и протяжный, с надломом на конце: «Мя-а-оу!» Так могла бы орать кошка размером с телёнка. Или ребёнок, которого кошка напугала. Лариса Викторовна полежала, прислушиваясь. Крик повторился, потом ещё раз, и на третий раз в соседнем подъезде залаяла собака.
Она встала, накинула кофту и подошла к окну. Двухэтажка, в которой она жила двадцать седьмой год, стояла через дорогу от проходной тепличного комбината «Заречный». Из окна кухни было видно всё хозяйство: шесть длинных стеклянных блоков, трубу котельной, водонапорную башню и маленькую кирпичную насосную у пруда. Работала Лариса Викторовна там же, агрономом. Утром ей нужно было перейти дорогу, и она уже на службе.
На коньке второго блока, на самом верху стеклянной крыши, сидела птица.
Сначала Лариса Викторовна подумала, что это фазан, только очень крупный. Потом птица повернулась, и в сером утреннем свете блеснула шея. Синяя. Такая синяя, какой в Заречном не бывает ничего, кроме бирюзовых тазиков на рынке. На голове торчал хохолок, как маленькая корона на тонких ножках. А с конька вниз, по мокрому стеклу, свисал хвост, длинный, тяжёлый, в зелёных и медных переливах, метра полтора, не меньше.
— Господи, — сказала Лариса Викторовна вслух. — Павлин.
Павлин открыл клюв и опять закричал на весь посёлок.
К семи утра у второго блока стояла половина смены. Бригадир томатного участка Надежда Петровна держала в руках кружку с чаем и забыла про неё. Девчонки с рассады снимали на телефоны. Оператор котельной Толик Серёгин, тридцатичетырёхлетний весельчак с вечно чёрными от мазута ногтями, отработал ночь и не уходил домой.
— Откуда он взялся? — спросила Надежда Петровна.
— Прилетел, — сказал Толик. — Они летают, я в интернете читал. Недалеко, но летают.
— Откуда прилетел-то? Из Индии?
— Может, и из Индии. Ветер был сильный.
Павлин посмотрел на них сверху, переступил на коньке и перешёл по стеклянному ребру ближе к торцу, туда, где за вторым блоком стояла контора. Прямо над окном директорского кабинета он остановился, распушился и снова заорал.
Толик согнулся от смеха.
— О, — сказал он. — Генеральный на месте. Совещание начинается.
Директор комбината Геннадий Ильич Прохоров приехал в полвосьмого и первые десять минут ничего не говорил. Он стоял у своей «Нивы», задрав голову, и смотрел на павлина так, как смотрят на протечку в потолке. Геннадию Ильичу было пятьдесят восемь, комбинат он тянул одиннадцатый год, и за эти годы привык, что любая неожиданность на территории стоит денег.
— Чей? — спросил он наконец.
— Ничей, — ответила Лариса Викторовна. — Утром прилетел.
— Павлины ничьи не бывают. Найдите хозяина. И чтобы к обеду его на крыше не было. Он мне стёкла продавит.
Стёкла павлин не продавил. Он был лёгкий, килограмма четыре с хвостом, и по коньку ходил аккуратно, как канатоходец. Стёкла он начал бить на следующий день, и совсем не так, как боялся директор.
Во вторник утром Лариса Викторовна шла вдоль первого блока и услышала глухой стук. Потом ещё один. За углом павлин стоял на земле перед нижним рядом стёкол, растопырив крылья, и лупил клювом и шпорами собственное отражение. Отражение не сдавалось и лупило его в ответ. Павлин отпрыгивал, шипел, вытягивал синюю шею, снова кидался вперёд. На стекле уже бежала трещина.
— Ты что делаешь, дурак, — сказала ему Лариса Викторовна. — Это же ты сам.
Павлин ей не поверил. К обеду в первом блоке треснули два стекла, к вечеру третье. А в среду утром одно нижнее стекло выпало целиком и легло прямо на поддоны с рассадой огурцов. Хорошо, что плашмя. Рассада уцелела, только три кассеты пришлось пересаживать.
Лариса Викторовна позвонила знакомой ветеринарше в район. Та долго смеялась, потом сказала серьёзно:
— Весна, Лара. Он же самец. Видит в стекле другого самца и гонит его со своей территории. Будет драться, пока не победит.
— А он не победит, — сказала Лариса Викторовна. — Там же стекло.
— Вот и я о том. Повесь ему зеркало где-нибудь в стороне, подальше от теплиц. Пусть там воюет.
Стекло для старых блоков стоило тысячу восемьсот рублей штука, вместе с работой. Четыре стекла, семь двести. Геннадий Ильич посчитал это вслух, при всех, в среду на планёрке, а потом сказал то, чего от него ждали с понедельника:
— В субботу к нам приезжает закупщик из сети. Ирина Олеговна. Будем подписывать контракт на ранний огурец, шестьдесят тонн, вы все знаете, что от этого контракта зависит. Я не хочу, чтобы она ходила по территории, а над ней орала эта курица. И не хочу объяснять, почему у меня в блоке дыра, заклеенная плёнкой.
Он помолчал.
— До пятницы, Лариса Викторовна. Не найдёте хозяина, в пятницу вечером Толик сажает его в клетку, и в субботу утром я сам отвезу его в город на птичий рынок. Там за него ещё и денег дадут.
— Геннадий Ильич, — начала Лариса Викторовна.
— До пятницы, — повторил директор и закрыл планёрку.
Хозяина Лариса Викторовна искала три дня, и за эти три дня узнала о павлинах больше, чем за всю предыдущую жизнь.
Она позвонила в районный контактный зоопарк при базе отдыха. Там сказали, что павлинов у них сроду не было, только кролики, козы и один ослик. Позвонила в зооцентр в город, там сказали, что свои все на месте, пересчитали. Написала в общий чат посёлка: «Кто потерял павлина? Живёт на тепличном, кормим. Лариса Викторовна, агроном». Под сообщением за вечер набралось шестьдесят ответов. Сосед со второго этажа спросил, можно ли его на Новый год запечь. Кто-то прислал картинку с жар-птицей. Хозяина не нашлось.
Кормить павлина начал Толик. Приносил из дома пшено и варёное яйцо, крошил на крышку от бочки у котельной. Павлин сначала смотрел на него сверху одним глазом, потом спустился, склевал всё до крошки и пошёл за Толиком к двери котельной, как собака.
— Генеральный, — сказал ему Толик уважительно. — Вы бы, Генеральный, стёкла не били. Нас из-за вас на ковёр вызывают.
Павлин вытянул шею и сказал «мя-а-оу» прямо ему в лицо.
Зеркало нашлось в раздевалке, старое трюмо без рамы, с отбитым углом. Лариса Викторовна с Толиком отнесли его подальше от блоков, к пруду, и прикрутили проволокой к сетке забора возле насосной. Насосная была маленькая, из белого силикатного кирпича, с плоской рубероидной крышей. Внутри гудели два насоса, которые гоняли горячую воду из котельной по трубам во все шесть блоков. Без этих насосов теплицы в марте и апреле жили часа три, потом начинали остывать, а к утру огурцам приходил конец.
Павлин нашёл зеркало через час. До вечера он воевал с ним у забора, шипел, прыгал, растопыривал крылья. Зеркало держалось. А к ночи победитель взлетел на крышу насосной, устроился там на трубе вентиляции и больше на коньки блоков не садился.
— Сработало, — сказала Лариса Викторовна ветеринарше по телефону.
— Он теперь там жить будет, — ответила ветеринарша. — Павлины ночуют повыше и поближе к своей территории. Выбрал себе, значит, место.
Стёкла больше не бились. Но Геннадий Ильич срок не отменил.
У директора была своя арифметика, и Лариса Викторовна её знала лучше всех. Комбинат жил от весны до весны. Старые советские блоки, тонкое стекло, котельная, которая жрала газ, как паровоз. Зимой Геннадий Ильич сократил ночного сторожа, Михалыча. Двадцать восемь тысяч в месяц экономии.
— Территория огорожена, в котельной всю ночь сидит оператор, — объяснил директор тогда на планёрке. — Воровать у нас нечего, кроме огурцов. А огурцы ещё не выросли.
В марте по району прошла неприятная волна. У фермера в Покровском ночью срезали кабель на ферме, метров шестьдесят. На водоканале в соседнем посёлке вырезали медь из щитовой, и полпосёлка два дня сидело без воды. Участковый приезжал на комбинат, походил, посоветовал вернуть сторожа.
— Верну, — сказал Геннадий Ильич. — С контракта верну. Подпишем в субботу, с первых денег и верну.
В четверг Толик после смены зашёл к Ларисе Викторовне в агрономическую, сел на табуретку у двери и долго крутил в руках шапку.
— Лариса Викторовна, может, я его к себе заберу? — спросил он наконец. — У меня сарай есть. Тёплый.
— А мама твоя что скажет? — спросила Лариса Викторовна.
— Мама скажет, что я совсем. Но она и так это говорит.
— Он из сарая уйдёт, Толя. Он уже выбрал, где ему жить.
— Тогда с Геннадием Ильичом поговорите. Вас он послушает.
Лариса Викторовна поговорила. В пятницу в обед она пришла к директору в кабинет, положила перед ним распечатку из интернета про павлинов, которые охраняют усадьбы, и сказала, что птица стёкла больше не бьёт, живёт на насосной, кормит её Толик за свои, и никакого вреда от неё нет.
— Нет вреда, — повторил Геннадий Ильич и снял очки. — Лариса Викторовна. Завтра в одиннадцать сюда приезжает человек, от которого зависит, будет у этих шестидесяти человек зарплата летом или нет. А у меня на территории живёт существо, которое в шесть утра орёт так, что у Надежды Петровны давление. Вы мне что предлагаете, показать закупщице павлина?
— А почему нет, — сказала Лариса Викторовна.
Директор посмотрел на неё поверх очков, как на человека, который тоже немножко павлин, и ничего не ответил.
В пятницу вечером клетку поймать не удалось. Толик принёс с базы здоровенную клетку из-под кур, поставил у насосной, насыпал внутрь пшена. Павлин спустился, походил вокруг клетки, заглянул внутрь, ничего не взял и улетел обратно на крышу. Толик полез за ним по пожарной лестнице. Павлин отошёл на другой край крыши и посмотрел на Толика так, что тот слез обратно.
— Утром сниму, — сказал Геннадий Ильич по телефону. — Сам. В семь приеду с сеткой. Всё, Толя, иди работай.
На ночь обещали минус семь. Лариса Викторовна перед сном сходила по всем шести блокам, проверила термометры, форточки и заслонки на трубах. В первом блоке было плюс девятнадцать, огуречная рассада стояла ровными рядами, листья у неё блестели, как лакированные. Сто сорок тысяч корней. Весь ранний огурец, из-за которого завтра приезжала Ирина Олеговна.
Проснулась она без десяти три и сначала не поняла, отчего.
Потом поняла. Павлин кричал. Но не так, как кричал каждое утро, протяжно и с надломом, с паузами, будто пробует голос. Сейчас он орал коротко, резко и без перерыва: «Ка-а! Ка-а! Ка-а!» Как автомобильная сигнализация, которую никто не выключает.
Лариса Викторовна подошла к окну. Над посёлком стояла ясная морозная ночь, блоки светились изнутри тусклым жёлтым светом дежурных ламп. У пруда, за насосной, мигнул фонарик. Погас. Снова мигнул, уже ниже, у самой стены. А дальше, за забором, на полевой дороге, куда никто по ночам не ездит, темнело что-то большое и угловатое, похожее на машину без фар.
Она набрала Толика. Длинные гудки. Ещё раз. Котельная гудела так, что там телефона не слышно, это она знала. На третий раз он взял.
— Лариса Викторовна? — голос у Толика был сонный и удивлённый. — Три часа ночи.
— Толя, у насосной кто-то есть. С фонарём. И машина за забором.
— Да какой кто-то… — начал Толик и вдруг замолчал.
— Толя?
— Лариса Викторовна, — сказал он совсем другим голосом. — У меня давление в обратке падает. Насосы встали. Оба.
Дальше она помнила кусками. Как натягивала резиновые сапоги на босу ногу и пуховик прямо на ночную рубашку. Как бежала через пустую дорогу к калитке, а ключ от калитки не попадал в замок. Как с другого конца территории, от котельной, бежал Толик в распахнутой спецовке, с большим аккумуляторным фонарём, и луч от фонаря прыгал по стёклам блоков.
И как павлин кричал, кричал, не переставая.
У насосной их было двое. Лариса Викторовна увидела их, когда луч Толикова фонаря выхватил из темноты стену из белого кирпича. Один стоял на коленях у стены, у того места, где в насосную заходил толстый чёрный кабель от трансформатора. Второй тянул уже вырезанный кусок кабеля к забору, и кабель волочился за ним по мёрзлой траве, как толстая змея. У стены лежали большие ножницы с длинными ручками.
— Эй! — заорал Толик. — А ну стоять!
Двое замерли в луче фонаря. Толик был один, с фонарём и без ничего, а их было двое, и оба крупнее его. Секунду никто не двигался.
И тут с крыши насосной спрыгнул павлин.
Он не слетел, а именно спрыгнул, прямо вниз, между людьми и стеной, и в прыжке раскрыл всё, что у него было. Крылья, рыжие изнутри. И хвост. В луче фонаря над мёрзлой травой вдруг встал веер почти в человеческий рост и шириной метра в полтора, и на нём разом загорелись десятки глаз, синих, зелёных, золотых. Из середины веера торчала тонкая синяя шея, и шея эта орала.
Лариса Викторовна потом говорила, что даже она, зная, кто это, на секунду обмерла. Что почувствовали двое у стены, представить было нетрудно. Тот, что стоял на коленях, отскочил назад, упал, вскочил. Второй бросил кабель. И оба, не сказав ни слова, кинулись к забору, в дыру, которую сами же прорезали в сетке. За забором хлопнули двери, взревел мотор, и машина без фар, подпрыгивая на колеях, ушла по полевой дороге в темноту.
Павлин пробежал за ними до забора, сложил хвост и крикнул им вслед ещё раз. Для порядка.
— Генеральный, — сказал Толик дрожащим голосом. — Ну ты даёшь.
Но радоваться было некогда. Толик посветил на стену. Кабель был перерезан в двух местах, кусок метров в двадцать пять лежал на траве у забора, свёрнутый кольцами. Насосная молчала. Первый раз за всю зиму Лариса Викторовна слышала, как там внутри тихо.
— Сколько у нас? — спросила она.
— На улице минус семь, — ответил Толик. — Вода в трубах стоит. Часа два, может, два с половиной. Потом блоки остынут.
Лариса Викторовна достала телефон и набрала директора.
Геннадий Ильич взял трубку после первого гудка, будто не спал. Выслушал молча. Сказал: «Еду. Саныча подниму». И отключился.
Саныч, электрик комбината, шестидесятилетний молчун с золотыми руками, приехал через двадцать минут, в валенках и с чемоданчиком. Геннадий Ильич привёз его на своей «Ниве» и сам вылез следом, в куртке, накинутой прямо на пижаму. Посмотрел на перерезанный кабель, на дыру в сетке, на кольца кабеля у забора. Потом на павлина. Павлин сидел на крыше насосной и смотрел на него сверху.
— Кабель целый? — спросил директор у Саныча. — Тот, что они вырезали?
— Целый, — сказал Саныч, пощупав. — Не успели порубить. Сейчас обратно вставим, как было. Муфты у меня есть.
— Сколько по времени?
— Час. Может, полтора.
— Делай, — сказал Геннадий Ильич. — Лариса Викторовна, вы по блокам. Каждые двадцать минут мне температуру.
Лариса Викторовна ходила по блокам с фонарём и термометром до самого рассвета. В первом блоке к четырём часам стало плюс четырнадцать. В половине пятого двенадцать. В шестом, дальнем, у двери, десять, и листья у крайнего ряда рассады начали опускаться, будто задумались. Она накрыла крайние поддоны нетканкой, сколько нашла. Толик в котельной поднял температуру в котлах до предела, чтобы хоть та вода, что есть, была погорячее. Геннадий Ильич держал Санычу фонарь и подавал инструмент, как санитар хирургу, и за всё время не сказал ни одного слова, кроме «на» и «держи».
В пять часов двадцать минут в насосной что-то щёлкнуло, загудело, и в трубах, идущих к блокам, зашумела вода.
Самая низкая температура в ту ночь была в шестом блоке, плюс восемь с половиной. Огурцы её пережили. К обеду крайний ряд поднял листья обратно, как ни в чём не бывало.
В начале седьмого, когда над прудом посветлело, павлин встал на крыше насосной во весь рост, вытянул шею и закричал своё обычное утреннее «мя-а-оу». Протяжно, с надломом на конце. Как ни в чём не бывало.
Геннадий Ильич стоял в дверях насосной, грязный, в пижаме под курткой, и смотрел на него.
— Ну, — сказал он. — Генеральный.
Больше он ничего не сказал. Но клетку из-под кур Толик в то же утро отнёс обратно на базу.
Ирина Олеговна приехала в одиннадцать. Геннадий Ильич успел побриться, а поспать не успел. Он водил закупщицу по блокам, показывал рассаду, графики, котельную, и где-то на третьем блоке она остановилась и спросила, глядя в сторону пруда:
— Это у вас что, павлин?
Лариса Викторовна, которая шла сзади, замерла. Толик, который так и не ушёл домой после смены, замер тоже.
— Павлин, — сказал директор. — Сторож наш. Хотите, расскажу, как он сегодня ночью ваш огурец спас?
И рассказал. Сам, подробно, с кабелем, с веером в луче фонаря, с плюс восемью с половиной в шестом блоке. Ирина Олеговна слушала и смеялась, потом перестала смеяться и долго фотографировала павлина на крыше. Контракт подписали в тот же день. Шестьдесят тонн раннего огурца. Уезжая, она спросила, можно ли выложить фото павлина в рабочий чат поставщиков, и Геннадий Ильич разрешил.
Хозяйка нашлась через этот чат через два дня. Фото переслали из чата в чат, и в понедельник вечером Ларисе Викторовне позвонила Нина Степановна, фермерша из Покровского. Того самого, где в марте срезали кабель на ферме.
— Это Яша мой, — сказала она в трубку и заплакала. — Я думала, всё, не найду. В ту ночь, когда у меня кабель резали, кто-то сетку в вольере порвал. Я утром прихожу, пава сидит, а его нет.
Во вторник Нина Степановна приехала на старом «Москвиче» с клеткой в багажнике. Встала у насосной и позвала тихонько: «Яша, Яшенька». Павлин спустился с крыши сразу, как будто только этого и ждал. Походил вокруг неё, взял у неё с ладони кусок сыра, потёрся шеей о рукав. А потом, когда она открыла клетку, отошёл, взлетел обратно на крышу насосной и оттуда посмотрел вниз.
Нина Степановна вытерла глаза и засмеялась.
— Ну понятно, — сказала она. — Службу нашёл. Оставляйте. Только одному ему скучно будет. В мае я вам паву привезу, Марусю. Не возражаете?
Геннадий Ильич не возражал.
Толик потом всем рассказывал, что Генеральный тех двоих узнал. Что потому и кричал так, что они у него дома вольер порвали. Ветеринарша говорила, что павлин поднимает крик на любого чужого, кто ночью ходит по его территории. Как было на самом деле, не знает никто. Двоих, кстати, взяли через неделю, на той же машине, в соседнем районе.
Марусю привезли в середине мая. Она оказалась серенькая, скромная, с короткой коричневой юбочкой вместо хвоста. Яша, он же Генеральный, увидел её и в ту же минуту, прямо у насосной, раскрыл свой веер во всю ширину. Посмотреть вышла вся смена. Надежда Петровна отставила кружку, девчонки снимали. Геннадий Ильич постоял у конторы, заложив руки за спину, и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Красивый, зараза.
Сторожа на комбинат вернули в июне, с первых денег по контракту, как директор и обещал. Вернулся тот же Михалыч. Трюмо с отбитым углом так и висит на сетке у пруда, его никто не снимает.
А в ведомости на корма у бухгалтера с тех пор есть отдельная строчка. «Пшено, десять килограммов в месяц. Генеральный».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
