Пустая антоновка
Участок номер тридцать один в садовом товариществе «Мичуринец» Гордеевы купили в середине апреля, за миллион двести, почти не торгуясь. Шесть соток, бревенчатый домик с верандой, крашенной в цвет топлёного молока, сарай, бочка под водостоком и сад, который давно никто не стриг. До товарищества от города ехать было час двадцать по трассе, если не стоять на переезде у станции Ольховка.
Денису было тридцать два, он налаживал кассовые терминалы по всей области и в машине проводил больше времени, чем дома. Алине двадцать девять, она верстала каталоги для мебельной фабрики и работала из квартиры, в которой из окна был виден только соседний дом. Дачу они искали два года. Хотели простого: гамак, мангал, тишину и место, куда можно позвать друзей без того, чтобы потом извиняться перед соседями снизу.
Продавали участок Зуевы, пожилая пара, которая перебиралась поближе к детям в другой город. Николай Петрович Зуев водил покупателей по саду, как экскурсовод по музею, в котором половину экспонатов уже вывезли.
— Вот смородина, чёрная, — показывал он. — Эту не трогайте, она ещё родит. Крыжовник старый, колючий, его хоть корчуйте.
В углу участка, у самого забора, стояла яблоня. Высокая, с толстым серым стволом, побелённым на высоту колена, с тремя развилками и длинной веткой, которая уходила через штакетник на соседнюю сторону. Рядом росли четыре вишни, тоже старые, с потрескавшейся корой и капельками застывшей смолы.
— А это? — спросила Алина.
— Антоновка, — ответил Зуев и махнул рукой. — Ещё отец мой сажал, в семьдесят шестом. Красивая, когда цветёт. А толку нет. Лет пятнадцать пустая стоит. Цвет весь облетит, а яблок пять штук, и те червивые. Иной год ни одного. Вишни тоже. Цветут как невесты, а на компот не наберёшь.
— А почему так? — спросил Денис.
— Старая, — пожал плечами Зуев. — Выродилась. Я её спилить собирался, да рука не поднялась. Хотите, пилите вы. Дров на две зимы будет.
Алина посмотрела на яблоню и решила про себя, что пилить её не даст. Под ней хорошо встанет гамак. Тень там будет до самого обеда.
Про соседа за забором Зуев сказал коротко и как-то вскользь, уже у калитки:
— Слева Брагин, Василий Тимофеевич. Мужик тихий, спокойный. Пчёл держит.
— Каких пчёл? — переспросила Алина.
— Обыкновенных, — сказал Зуев и почему-то посмотрел на часы. — Он вам сам расскажет. Ну, с Богом.
В машине Алина спросила мужа, слышал ли он про пчёл. Денис сказал, что слышал. Что, наверное, это пара ульев где-нибудь в дальнем углу, что пчёлы людей не трогают, если их не трогать, и что за миллион двести шесть соток в часе езды не найти. Алина кивнула и стала смотреть в окно на голые апрельские берёзы.
Пять ульев за штакетником
На майские они приехали с двумя сумками, надувным матрасом и коробкой новой посуды, которую Алина купила ещё в феврале, в счёт будущей дачи. Был тёплый вечер, первый по-настоящему тёплый за всю весну. Вишни в углу участка стояли белые, сплошь, от земли до макушки. И гудели.
Алина остановилась на дорожке с коробкой в руках. Гул шёл ровный, плотный, как от трансформаторной будки, только живой. Над цветами мелькали сотни мелких тёмных точек. Они садились, перелетали, снова садились, и вся вишня будто дрожала изнутри.
— Денис, — сказала Алина, не двигаясь с места. — Денис, иди сюда.
Он подошёл, посмотрел и присвистнул.
— Ну, весна, — сказал он. — Цветёт же.
— Ты посмотри, сколько их.
За штакетником, в соседском саду, метрах в пяти от забора стояли ульи. Пять штук, в ряд, на низких деревянных подставках. Один голубой, два жёлтых, один зелёный, один некрашеный, серый от дождей. Крыши у них были обиты жестью. У каждого внизу темнела узкая щель, и туда-сюда, без остановки, сновали пчёлы.
Из-за ульев вышел старик. Невысокий, сухой, в выгоревшей брезентовой куртке и старых солдатских брюках, заправленных в резиновые сапоги. Лицо загорелое до черноты, хотя на дворе стоял только май. Ему было семьдесят, и пчёл он держал без малого сорок лет. Он снял кепку, вытер лоб рукавом и подошёл к забору.
— Здравствуйте, — сказал он. — Брагин. Василий Тимофеевич. Вы, значит, теперь Зуевы.
— Гордеевы, — поправил Денис и протянул руку через штакетник. — Денис. Это Алина, жена.
— Очень приятно, — сказал старик и пожал руку крепко, по-рабочему. — Если что надо, косу там или тачку, заходите. Я тут с апреля по ноябрь безвылазно. Жена по субботам приезжает.
Алина смотрела не на него, а на пчёл, которые вились у его плеча. Одна села ему на рукав, проползла немного и улетела. Брагин даже не взглянул.
— А они не кусаются? — спросила Алина.
— Пчела не кусается, — ответил Брагин. — Жалит. И то, если её прижать. Она жалит один раз и сама после этого пропадает. Ей невыгодно.
— Мне тоже невыгодно, — сказала Алина.
Брагин посмотрел на неё внимательно, без улыбки.
— Вы руками только не машите, — посоветовал он. — И духами сладкими не пользуйтесь, пока они на взятке. Они вас и не заметят. Им сейчас не до вас, у них вишня.
Ночью Алина долго не могла уснуть. За стеной домика было тихо, пчёлы ночью не летают, это она уже прочитала в телефоне. Но она всё равно лежала и слушала, не гудит ли.
Две недели
Через десять дней зацвела антоновка. Зуев не соврал: цвела она красиво. Бело-розовая, пышная, вся в крупных цветах с розовой изнанкой лепестков, она стояла в углу участка, как огромный букет, который кто-то забыл забрать. Пахло от неё так, что Денис, выходя утром на крыльцо, первым делом поворачивал голову в ту сторону.
И гудела она сильнее вишен.
В субботу Алина повесила между яблоней и столбом веранды новый гамак, полосатый, сине-белый. Легла, раскрыла книгу и через три минуты уронила её на траву. Что-то запуталось у неё в волосах, у самого виска, и зажужжало прямо в ухо, громко и зло.
Она закричала так, что Брагин за забором выронил рамку. Денис выскочил с веранды босиком. Алина стояла посреди дорожки, согнувшись пополам, и трясла головой. Пчела выпуталась сама и улетела. Ни укуса, ни следа. Только Алину колотило так, что она не могла застегнуть пуговицу на кофте.
— Всё, — сказала она мужу, когда они сидели на веранде, а чай в её кружке ходил мелкими кругами. — Или они, или я. Я сюда не мучиться приехала.
— Алин, она же не ужалила.
— А в следующий раз ужалит. А если тут люди будут? Ты ребят на шашлыки звал. Ты представляешь, что будет?
Денис представлял. Он встал, сунул ноги в кроссовки и пошёл к калитке Брагина.
Василий Тимофеевич сидел на чурбаке у сарая и чинил рамку, ту, которую уронил. Увидел Дениса и поднялся.
— Напугалась? — спросил он. — Я видел. Простите. Это они в цвету шалые, им сейчас всё цветок.
— Василий Тимофеевич, — сказал Денис. Он заранее решил, что будет говорить вежливо и твёрдо, как на работе с клиентом, у которого сломался терминал и который в этом винит всех вокруг. — Мы с женой купили участок, чтобы отдыхать. Жена боится пчёл. Очень боится. Мы просим вас убрать ульи.
— Куда? — спросил Брагин.
— Не знаю. Куда-нибудь. Это ваши ульи. Две недели вам хватит?
Брагин помолчал. Посмотрел на ульи, на яблоню за забором, на Дениса.
— Подождите до августа, — сказал он.
— Почему до августа?
— Подождите, — повторил Брагин. — До августа. Сейчас их трогать нельзя, сейчас самый взяток. А в августе, если не передумаете, я их уберу. Сам уберу, честное слово.
— Василий Тимофеевич, вы не поняли, — сказал Денис. — Мы не торгуемся. Две недели. Потом я пишу председателю. А если надо будет, и в санэпидемстанцию.
Брагин неожиданно усмехнулся.
— В санэпидемстанцию, — повторил он. — Её уж лет двадцать как нет, сынок. Но вы пишите, раз надо. Я не обижусь.
Он сел обратно на чурбак и взял в руки рамку. Разговор был окончен.
Заявление на двух листах
Через две недели ульи стояли на месте. Денис сел вечером за ноутбук и написал заявление на имя председателя правления СНТ «Мичуринец» Шабановой Нины Георгиевны. Получилось два листа. Он перечислил всё: что ульи расположены в непосредственной близости от границы участка, что пчёлы создают угрозу жизни и здоровью его семьи, что использование участка по назначению стало невозможным, что в случае непринятия мер он будет вынужден обратиться в контролирующие органы. Слово «угроза» он подчеркнул. Распечатал на работе, расписался, Алина расписалась рядом.
Отвёз в правление в пятницу вечером. Нина Георгиевна, грузная женщина в очках на цепочке, прочитала оба листа при нём, вздохнула и сказала:
— У Брагина по метрам всё в порядке, Денис Андреевич. От межи надо три, у него пять.
— А угроза здоровью?
— А угрозу мы на собрании обсудим, — сказала Шабанова. — Двадцать восьмого июня общее, приходите. Я зачитаю.
Через неделю, в субботу утром, Алина вышла на веранду и увидела, что вдоль межи, от сарая до самого угла, стоит новая сетка. Высокая, метра два, зелёная, натянутая на металлические столбики. Брагин возился у последнего столба с проволокой и плоскогубцами.
— Это что? — крикнула ему Алина через двор.
— Это чтобы пчела поверху шла, — ответил Брагин, не оборачиваясь. — Упрётся в сетку и наверх. А там уж над вами пролетит, головы не заденет.
— Значит, признаёте, — сказала Алина.
— Признаю, — согласился Брагин. — Что вы боитесь. Это я признаю.
Пчёл над гамаком и правда стало меньше. Но Алина гамак всё равно сняла. Яблоня к тому времени отцвела, лепестки облетели и лежали на траве бело-розовым снегом, а потом их смыло первым июньским дождём. Под листьями проступили маленькие зелёные бусины, но Алина под яблоню больше не ходила и бусин не видела.
Собрание
Общее собрание «Мичуринца» проходило в бывшей сторожке у ворот, которую в товариществе по старой памяти звали клубом. Длинный стол под клеёнкой в цветочек, два ряда скамеек, лампочка без абажура и открытое окно, в которое лезли комары. Народу пришло человек сорок, почти все пенсионеры, в панамах и платочках, с термосами. Молодых было трое: Гордеевы и внук кого-то из правления, которого привезли за компанию.
Час разбирали воду, мусор и ворота, которые опять не закрывались. Потом Шабанова надела очки и взяла со стола два листа.
— Теперь заявление, — сказала она. — Гордеевы, участок тридцать один, на Брагина, участок двадцать девять. Зачитываю.
И зачитала. Целиком, с «непосредственной близостью», с «угрозой жизни и здоровью» и с «контролирующими органами». Читала она ровно, без выражения, как читают квитанции. Но в клубе стало так тихо, что слышно было, как бьётся о лампочку ночная бабочка.
Все повернулись к Брагину. Он сидел на второй скамейке у стены, в той же брезентовой куртке, только чистой, и в рубашке, застёгнутой на все пуговицы. Рядом с ним сидела невысокая седая женщина с сумкой на коленях, видимо, жена.
Алина почувствовала, что краснеет. Она смотрела в стол.
Брагин поднялся. Прошёл между скамейками к столу, медленно, никуда не торопясь. Остановился напротив Гордеевых. Достал из внутреннего кармана куртки свёрнутый носовой платок, большой, клетчатый, развернул его и положил на стол перед Алиной то, что в нём было.
Алина наклонилась. Потом подняла на мужа растерянные глаза.
На платке лежала тонкая веточка длиной в ладонь, аккуратно срезанная садовым ножом. На ней было пять листьев и шесть зелёных шариков, каждый размером с лесной орех. Твёрдые, тугие, с серым пушком и засохшей тёмной звёздочкой на макушке.
— Это что? — спросила Алина.
— Это ваше, — ответил Брагин. — С антоновки. С той ветки, что ко мне свесилась. На ней таких три десятка, я лишние прорядил. А на всём дереве, думаю, тысячи полторы.
— И что? — не понял Денис.
— А то, что Зуевы с неё пятнадцать лет ведра не сняли, — сказал Брагин. — Подождите до августа. Я вас не прошу меня любить. Я прошу подождать. Если в августе скажете убрать, уберу. Без всяких органов.
Он повернулся к Шабановой и коротко кивнул: сказал всё, что хотел. И пошёл обратно на свою скамейку.
В клубе загудели. Сзади кто-то хмыкнул. Пожилая женщина в панаме с первого ряда, Клавдия Ивановна с двенадцатого участка, повернулась к соседке и сказала негромко, но так, что слышали все:
— А я говорила. У Зуевых она последний раз родила в одиннадцатом году. Как Вася пчёл на поле увёз, так и всё.
Шабанова сняла очки.
— Значит, так, — сказала она. — Нарушений по расстоянию нет, сетку Брагин поставил. Предлагаю вопрос перенести на осеннее собрание. Гордеевы, вы не против?
Денис посмотрел на жену. Алина смотрела на веточку.
— Не против, — сказал Денис.
Платок Брагин так и оставил на столе. Алина забрала его вместе с веточкой, сама не зная зачем, и всю дорогу до участка несла в руке, как несут что-то, что неловко выбросить при людях.
Рогатины
В июле вишни стали тёмно-красными. Ягоды висели гроздьями, по три, по четыре на одном черенке, так густо, что ветки клонились к земле. Денис набрал первое ведро за двадцать минут, второе за полчаса, а на третьем сдался и сел на траву. Алина стояла рядом и смотрела на вишню, как на чужую. Зуевы про такую не рассказывали.
Собирали они рано утром, до восьми. Это тоже был совет Брагина, переданный через Дениса: пока роса и прохладно, пчела сидит дома. Алина выходила в сад в длинных рукавах, в косынке, с ведром и с таким лицом, будто шла на экзамен. Пчёл не было. Пели зяблики, у кого-то за три участка тарахтел насос, по траве тянуло холодом. К девяти она возвращалась на веранду с полным ведром и красными по локоть руками.
Варенье она варила впервые в жизни, по видео в телефоне. Сожгла первый таз, второй получился жидким, а третий вышел таким, что Денис ел его ложкой прямо из банки, стоя у плиты.
Антоновка тем временем наливалась. К концу июля зелёные шарики стали размером с куриное яйцо, к середине августа с кулак. Яблоки сидели плотно, по пять, по семь в гроздь, и ветки, которые весной смотрели вверх, теперь опускались всё ниже. Длинная ветка, та, что уходила через штакетник к Брагину, легла на сетку, и сетка прогнулась.
В ночь на четырнадцатое августа Алину разбудил звук. Короткий сухой треск, как будто кто-то наступил на толстую ветку в лесу. Она толкнула Дениса, но он не проснулся. Выглянула в окно и ничего в темноте не увидела.
Утром на яблоне висела надломленная развилка. Не сломанная совсем, а треснувшая у основания, со светлой щепой в изломе. Яблоки на ней почти касались земли.
А под яблоней стоял Брагин. На его стороне, у штакетника, лежали четыре рогатины из ольхи, свежие, ошкуренные, и моток мягкой верёвки. Он увидел Алину на крыльце и снял кепку.
— Утро доброе, — сказал он. — Я тут без спросу. Пустите? А то обломится совсем, жалко.
Алина постояла, потом спустилась с крыльца и сама открыла ему калитку.
Он подставил рогатины под три самые тяжёлые ветки, подложил под каждую тряпку, чтобы не натирало кору, а треснувшую развилку стянул верёвкой и обмотал садовым бинтом. Работал молча, ловко, как будто проделывал это на этом самом дереве не в первый раз. Алина держала верёвку и подавала нож.
— Василий Тимофеевич, — сказала она, когда он закончил и вытирал руки о брюки. — Почему она раньше не родила?
Брагин присел на корточки у ствола, провёл ладонью по побелке.
— Антоновка сама себя не опыляет, — сказал он. — Ей чужая пыльца нужна, с другой яблони. Вон у меня грушовка стоит у забора, ей ровесница. Отсюда пятнадцать шагов. Пчеле пятнадцать шагов ничто, а ветру через забор не допрыгнуть. Вишни ваши тоже такие. Владимирка. Одна сама себе не помощница.
— А при Зуевых?
— А при Зуевых я пчёл восемнадцать лет тут держал, — сказал Брагин. — И яблоки у них были, по шесть вёдер. Потом у них внук родился, маленький, они попросили. По-соседски, без бумаг. Я и увёз на поле, к лесничеству, за Ольховку. Восемь километров. Оттуда сюда пчела не летает.
— И деревья перестали…
— И деревья перестали, — кивнул Брагин. — А никто и не связал. Зуевы думали, старость. А я не лез. Неудобно было, вроде как напрашиваюсь обратно.
— А сейчас почему привезли?
— Поле прошлой осенью продали, — сказал Брагин. — Под коттеджи. Мне деваться некуда, только домой. Я ж думал, Зуевы ещё сидят, договоримся. А тут вы.
Он встал, отряхнул колени, взял кепку с травы.
— Я ж не зря до августа просил, — сказал он. — Сейчас бы вы мне и так не поверили. А в августе сами видите.
Алина посмотрела на яблоню. На подпорки. На свою руку, в которой всё ещё был моток верёвки.
— Вижу, — сказала она.
Банка с бумажкой
Антоновку снимали в двадцатых числах сентября, втроём. Денис на стремянке, Алина внизу с корзиной, а Брагин командовал из-за сетки, куда класть, какие на хранение, а какие на сок. Яблоки были крупные, жёлто-зелёные, тяжёлые, с тем самым запахом, от которого сразу вспоминается чья-то бабушкина кладовка. Набралось одиннадцать вёдер. Ещё три собрали падалицей.
Девать их было некуда. Алина раздала по пакету всем, кто в тот день проходил мимо калитки, отвезла два ведра к себе на работу и всё равно полкухни на даче стояло в ящиках. Денис ходил по участку с яблоком в руке и откусывал от него, как мальчишка.
В воскресенье вечером, когда Гордеевы уже грузили сумки в машину, Брагин постучал по штакетнику.
В руках у него была пол-литровая банка. Мёд в ней был светлый, почти белый, густой, засахарившийся мелким зерном. На крышке был приклеен кусок малярного скотча, а на нём карандашом выведено: «31 уч.».
— Это вам, — сказал он. — С вашей яблони.
— Прямо с нашей? — не поверила Алина.
— С вашей, с вишен, с одуванчика, — сказал Брагин. — Майский. Я весной одну рамку отложил, отдельно откачал. Пчела, конечно, по паспортам не летает. Но в мае ближе вашего угла ей цвести было нечему. Так что считайте, ваш.
Алина взяла банку обеими руками. Она оказалась тяжелее, чем выглядела.
— Василий Тимофеевич, — сказал Денис. — Нам вас и отблагодарить нечем. Разве что яблоками. Но у вас свои.
— Свои, — согласился Брагин. — Грушовку не уродило в этот год, вся в червяке. Так что я ведро возьму, если не жалко.
Ведро ему дали. Он ушёл, держа его на отлёте, как ходят с полным.
Осеннее собрание было в первую субботу октября. Шабанова дошла до пункта «разное» и надела очки.
— Заявление Гордеевых, перенесённое с июня, — сказала она. — Денис Андреевич, что решили?
Денис встал. Подошёл к столу, туда, где в июне стоял Брагин. Достал из кармана куртки яблоко, большое, с розовым боком, и положил его на клеёнку перед Брагиным.
— Заявление забираем, — сказал он. — Ульи пусть стоят.
В клубе засмеялись, кто-то захлопал. Брагин покрутил яблоко в руке, понюхал и сунул в карман. Клавдия Ивановна с первого ряда громко спросила, нельзя ли ей тоже ведёрко, раз уж такое дело, и Шабанова, не поднимая глаз от бумаг, сказала, что это вопрос не к правлению.
«Открываю»
В ноябре Денис помогал Брагину заносить ульи в сарай на зиму. Каждый весил килограммов по сорок, носили вдвоём, на брезенте, медленно и молча. Пчёлы внутри уже не летали, только глухо шумели, если стукнуть по стенке. Денис спросил, не замёрзнут ли они там. Брагин сказал, что пчела не мёрзнет, она греется: всю зиму сидит клубом, и те, что с краю, по очереди перебираются в середину, чтобы никто не застыл. Денис потом пересказывал это Алине два вечера подряд.
Пчёл Алина бояться не перестала. Этого никто и не обещал. Но в апреле, когда Брагин вынес ульи обратно, они договорились по-простому. Перед тем как открывать ульи и лезть в рамки, когда пчела злее обычного, он отправлял Алине сообщение. Одно слово. А она полчаса не выходила из дома, пила кофе на веранде за стеклом и ждала второго сообщения: «Закрыл».
Весной Денис купил саженец, молодую яблоню, «мельбу», и посадил её в другом углу, на всякий случай. Брагин пришёл посмотреть, одобрил сорт, поругал, что ямку выкопали мелкую, и перекопал сам.
Антоновка зацвела в середине мая, как и в прошлом году, бело-розовая, вся. Гамак Алина повесила обратно, только не под ней, а между вишней и столбом веранды, подальше.
В первое тёплое утро у неё на телефоне высветилось: «Открываю».
Алина взяла кружку, ушла на веранду и сфотографировала яблоню через стекло. Отправила снимок Брагину. Подумала и дописала: «Полчаса. Засекла».
Ответ пришёл через минуту, после долгого «печатает…», как бывает у людей, которые научились отправлять сообщения в семьдесят лет: «Видел. Цветёт».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
