Геймпад Богдан Ястребов взял так, как берут пульт от кран-балки: двумя руками, локти в стороны, большие пальцы торчат строго вверх. Посмотрел на кнопки, потом на сына.
— Ну, — сказал он. — Где тут у вас газ?
Даниил закрыл лицо ладонями. Из наушников, которые он положил на подлокотник, донёсся чей-то тонкий смех.
Всё началось за двадцать минут до этого. В четверг у Даниила была «вечерняя четвёрка»: он и трое ребят, с которыми он полтора года назад познакомился в игре «Гудрон». Вживую они не виделись ни разу. Один жил в Чите и звался Тапком, второй, Шмель, был из Самары, третий, Мангал, из Тюмени. Про Мангала Даниил знал только, что ему пятнадцать и что у него есть кот, который ходит по клавиатуре. Этого хватало.
«Гудрон» был командными гонками по бездорожью. Четыре тяжёлых вездехода на команду, на трассе один груз, огромная железная бочка, и её надо было довезти от старта до финиша раньше соперников. Соперники в это время пытались бочку отнять. У каждого в команде была своя работа. Тягач вёз. Таран расталкивал чужих. Разведчик шёл впереди и смотрел дорогу. Замыкающий прикрывал хвост. Если одного не хватало, игра подсаживала случайного человека, и случайный человек обычно привозил бочку в озеро.
В тот четверг Мангал уехал к деду в деревню, где интернет ловился только на крыше бани.
— Мам, — позвал Даниил из зала. — Ты на полчасика не сыграешь? Нам четвёртый нужен.
Эмилия Ястребова, сорок четыре года, инспектор отдела кадров на мебельной фабрике, сидела на кухне над ноутбуком и сводила график отпусков на следующий год.
— Даня, — ответила она, не поднимая головы, — у меня сорок семь человек хотят в отпуск в июле. Я сейчас сама как ваша бочка, меня все толкают.
Оставался отец. Богдан лежал на диване с кроссвордом и кнопочным телефоном на груди. Телефон этот он заряжал раз в неделю, по воскресеньям, и пользовался им для трёх вещей: звонить, светить в тёмном подъезде и будить себя в шесть. Мастер участка на лесопилке за городом, сорок шесть лет, из них двадцать семь среди брёвен. Компьютер он называл «телевизор с буквами», а когда сын однажды показал ему, как отправить голосовое сообщение, Богдан послушал свой голос и сказал: «Это не я».
— Пап, — без особой надежды сказал Даниил. — Ты не хочешь…
— Хочу, — ответил Богдан и сел.
Даниил потом много раз думал, почему отец согласился. Из вежливости, решил он в конце концов. Отец всю жизнь соглашался из вежливости: на вторую тарелку борща, на поездку к знакомым на дачу, на «посмотри вот этот фильм, он короткий». Соглашался, садился и терпел до конца с лицом человека, который стоит в очереди за справкой.
Профиль для отца на приставке нашёлся сразу. Лет шесть назад Даниил завёл его для гостей и назвал «Гость_2». Гостей с тех пор не было ни одного.
— Будешь замыкающим, — объяснил Даниил. — Едешь последним. Если что, просто едешь. Ни во что не врезаешься. Понял?
— Чего тут не понять, — сказал Богдан. — Последним и ни во что.
Даниил надел наушники, а второй, запасной микрофон воткнул отцу.
— Пацаны, у нас сегодня четвёртый, — сказал он.
— А кто это? — спросил Тапок.
— Батя.
Наушники замолчали. Потом Шмель вежливо сказал:
— Здрасьте.
— Здорово, мужики, — ответил Богдан так громко, что микрофон захрипел. — Чего везём?
Первая гонка длилась шесть минут. За эти шесть минут вездеход «Гостя_2» успел проехать задом метров двести, пока Богдан искал газ, развернуться поперёк дороги, въехать в канаву и надолго в ней остаться. Он крутил левый стик туда-сюда и приговаривал: «Ну-ну-ну, родной, давай, давай». Колёса вращались. Вездеход не двигался.
— Батя, жми правый курок! — кричал Тапок из Читы.
— Какой ещё курок, — сказал Богдан. — Я человек мирный.
— Это газ, бать! Правый, сзади, под пальцем!
Богдан нашёл правый курок. Вездеход вылетел из канавы, как пробка, и протаранил собственного тягача. Тягачом был Даниил. Бочка покатилась под откос, к ней радостно рванули соперники, и через минуту всё было кончено.
— Вот так, значит, — задумчиво сказал Богдан.
Шмель в наушниках плакал от смеха. Тапок пытался что-то сказать и не мог. Даниил сидел с закрытыми глазами и мечтал, чтобы Мангал прямо сейчас слез с крыши бани и вернулся.
Они сыграли ещё четыре раза и проиграли все четыре. В третий раз Богдан почти доехал до финиша, но на мосту над карьером чужой таран аккуратно столкнул его в воду. В четвёртый он перепутал свою бочку с чужой и полгонки честно помогал соперникам.
— Мужики, я, кажется, не за тех играл, — сказал он под конец.
— Батя, вы легенда, — сказал Шмель. — Приходите ещё.
— Посмотрим, — ответил Богдан, снял наушники, аккуратно положил геймпад на столик кнопками вверх, будто инструмент на верстак, и пошёл спать.
Даниил написал друзьям в чат: «сорян за батю». Тапок ответил тремя смеющимися рожицами и словом «ржака». На том, как думал Даниил, история и кончилась.
Наутро Богдан уехал на участок к семи, как всегда. Участок у него был третий, распиловочный: две ленточные пилы, кромкообрезной станок, сушилка за стеной и двор со штабелями, по которому весь день ползал кран. Двадцать семь лет Богдан знал этот двор так, как другие знают свою кухню. Где после дождя стоит лужа, в которую лучше не соваться. Какой штабель повело на солнце. С какой стороны лесовоз подъезжает, а с какой нет, потому что там канава.
Про канаву он и думал весь день. Вернее, про мост над карьером.
В «Гудроне» на третьей трассе дорога шла через карьер по узкому мосту. Все ехали по мосту, потому что другой дороги не было. На мосту стоял чужой таран и спихивал всех в воду. Богдан ещё вечером, засыпая, отметил про себя одну вещь: вода под мостом была мелкая, у берега виднелись камни. По такой воде у них зимой лесовозы ходили вброд, когда на мосту через ручей ремонтировали настил. Ехали медленно, на пониженной, чуть наискосок течению.
Вечером Даниил сидел в зале с наушниками. Мангал ещё не вернулся с дедовой крыши. Богдан поужинал, вымыл за собой тарелку, чего раньше за ним не водилось, и встал в дверях.
— Вашей четвёрке человек сегодня нужен? — спросил он.
Даниил посмотрел на него так, будто отец предложил станцевать.
— Пап, ты вчера…
— Я вчера был стажёр, — сказал Богдан. — Стажёру положено.
В наушниках обрадовались. Шмель сказал: «О, Батя!» Так у Богдана Ястребова появилось прозвище, которое потом знали человек двести по всей стране, хотя в профиле у него по-прежнему стояло «Гость_2».
На третьей трассе Богдан попросился в тягачи. Даниил пожал плечами, бочку отдал. Перед мостом «Гость_2» вдруг свернул вправо, к воде.
— Бать, ты куда?! — заорал Тапок.
— Вброд, — спокойно сказал Богдан. — На пониженной. Наискосок.
Вездеход медленно сполз в карьер, переваливаясь на камнях, и пошёл по мелкой воде. Чужой таран стоял на мосту и ждал. Потом, видимо, понял, развернулся, но было поздно. Богдан выполз на тот берег и не торопясь, как по своему двору, довёз бочку до финиша.
В наушниках стало тихо.
— Батя, — сказал наконец Шмель. — Это имба.
— Имба — это хорошо или плохо? — уточнил Богдан.
— Это очень хорошо.
— Ну ладно тогда, — сказал Богдан, и Даниил увидел, что отец доволен так, как бывал доволен, когда на участке без брака закрывали месячный план.
Через неделю у Богдана появилась тетрадь. Общая, в клетку, девяносто шесть листов, в синей клеёнчатой обложке. На обложке он вывел печатными буквами: «ГУДРОН. НАРЯДЫ». Внутри карандашом, по линейке, были начерчены все двенадцать трасс. Повороты, мосты, броды, места, где обычно стоят чужие тараны. Стрелки, крестики, кружочки. На полях пометки: «тут не газовать, ведёт», «здесь Шмель всегда вылетает, страховать», «на этом спуске бочку не отдавать никому, хоть мать родная проси».
Под каждой трассой был расчерчен столбик, как в наряде на смену: кто везёт, кто прикрывает, кто идёт первым, кто сзади. Даниил полистал тетрадь, пока отец был в душе, и долго молчал. Он играл в «Гудрон» полтора года. Ни одной тетради у него не было.
Эмилия наблюдала за мужем с тем выражением, с каким она двадцать лет читала объяснительные о прогулах.
— Ястребов, — сказала она как-то вечером. — Я тебя двадцать лет не могла затащить на родительское собрание. Ты на родительском был один раз, в первом классе, и уснул на задней парте.
— Там душно было, — сказал Богдан.
— А тут ты в десять вечера проводишь планёрку. С тремя мальчиками из Сибири и с Волги.
— Мангал из Тюмени, — поправил Богдан. — Это Сибирь. А Шмель с Волги, да. Ты котлеты будешь доделывать? Мне через пять минут на катку.
— На что?
— На катку. Игра так называется. Одна гонка.
Эмилия посмотрела на него долгим кадровым взглядом.
— Запишу тебе переработку, — сказала она. — В табель не пойдёт.
Скоро Богдан играл каждый вечер. Сначала до одиннадцати, потом до полуночи, потом Эмилия однажды проснулась в половине второго от того, что из зала шёпотом, но очень отчётливо доносилось: «Рашим, рашим через карьер, пока они на мосту кемпят!» Утром Богдан уезжал на участок с красными глазами и улыбкой человека, у которого всё идёт по плану.
Слова к нему прилипали мгновенно. Он говорил «лагает» про старый роутер в прихожей и «нубы» про соседей, которые ставили машину поперёк двора. На ужин он заходил со словами «так, по-быстрому, у меня ранг». Когда Даниил однажды попросил его не орать в микрофон, Богдан обиделся и сказал: «Я не ору, я коммуницирую». Где он взял это слово, не знал никто.
На третьей неделе «Гудрон» приехал на лесопилку.
В обед мужики с участка сидели в столярке, где пахло смолой и горячим чаем из термосов. Богдан достал из сумки старый геймпад, который Даниил давно списал в запас, потому что у него залипала левая кнопка. Положил его на верстак, прямо в светлые сосновые стружки, рядом с рубанком, и сказал:
— Значит, так. Мужики, есть дело.
Мужики посмотрели на геймпад, как на пришельца. Рамщик, тридцать восемь лет, отец двух мальчишек-школьников, осторожно взял его в руки, повертел.
— Это от чего? — спросил он.
— От жизни, — сказал Богдан. — Большой палец сюда. Как на рычаг подачи. Не дёргай, веди. Правый курок газ. Левый тормоз. Всё как на кране, только кран в телевизоре.
Крановщик, который двадцать лет водил над двором настоящую кран-балку, хмыкнул:
— Богдан, ты что, в детство впал?
— Я в команду впал, — ответил Богдан. — Нам замыкающий нужен на вторую четвёрку. У тебя приставка дома есть?
— У сына есть.
— Вот и всё.
К концу месяца у Богдана была вторая команда. Рамщик играл с аккаунта старшего сына, крановщик с аккаунта племянника, и в игре его все звали Кран, потому что он всегда вёз бочку медленно, ровно и с таким видом, будто под ним сорок тонн. Иногда к ним подключались Тапок и Шмель, и тогда в наушниках сидели вместе трое мужиков с лесопилки и двое подростков с разных концов страны и спорили, кто сегодня таран.
Ругался Богдан в игре по-своему. Матом он не ругался никогда, ни на участке, ни дома, считал это последним делом. Зато у него был весь словарь лесопилки.
— Кран, ты куда прёшь, как кругляк без упора! — кричал он в микрофон.
— Шмель, тебя повело! Ты сырой! Тебя на солнце повело, как сороковку!
— Тапок, не тащи горбыль в штабель! Бросай этого случайного, он нам всю бочку испортит!
Через две недели «горбыль» стал словом всей их компании. Плохого игрока на трассе так теперь и называли: горбыль. Случайный человек, который въехал в озеро, был «чистый горбыль». Человек, который въехал в озеро дважды, был «горбыль второго сорта». Тапок рассказал, что словечко подхватили его одноклассники в Чите, и теперь горбылём у них называют кого угодно, хоть учителя физкультуры. Учитель физкультуры, правда, пока не знал.
Даниил сначала смеялся вместе со всеми. Потом смеяться стало труднее.
Отец играл лучше. Это было видно и без рейтинга, но рейтинг тоже был. В «Гудроне» ранги шли по дереву, от «Саженца» до «Мастера леса», и это Богдана почему-то особенно грело. Даниил полтора года сидел на «Крепком дубе». Через пять недель «Гость_2» стал «Мастером леса».
— Дань, ты не обижайся, — сказал Шмель как-то вечером. — Но у Бати всё по уму. У него тетрадка.
«По уму» было любимым выражением отца. Теперь его говорил Шмель из Самары.
Но хуже рейтинга было другое. Матчи в «Гудроне» шли долго, иногда по сорок минут, и на длинных трассах, пока бочка ползла по степи, в наушниках разговаривали. Даниил в такие минуты обычно молчал или ругал случайных. Отец рассказывал.
Однажды вечером Тапок спросил у Даниила в личке: «А правда, что твой батя в девятнадцать лет на лесовозе зимник прошёл? Двое суток в тайге, с термосом? Он вчера рассказывал». Даниил прочитал сообщение два раза. Про зимник он не слышал ни разу.
Потом выяснилось, что Шмель знает, как отец сделал маме предложение: на проходной лесопилки, через окошко вахтёрши, потому что мама приехала к нему на участок с пирожками, а пропуска у неё не было. Мангал, вернувшийся с дедовой бани, знал, что у отца в юности был мотоцикл «Восход» без глушителя и что вся улица просыпалась, когда он ехал на танцы. Тапок знал, что отец до сих пор боится гусей. Все трое знали, что Батя любит чай с тремя ложками сахара и что на участке у него лучший пилоправ области.
Даниил ничего этого не знал.
Он пришёл на кухню, сел напротив матери и долго смотрел, как она режет капусту.
— Мам, — сказал он наконец. — Они его знают лучше, чем я.
— Кто кого? — спросила Эмилия.
— Пацаны. Отца. Они про него всё знают. Про зимник, про «Восход». Про гусей.
— Про гусей и я не знала, — сказала Эмилия и задумалась. — Хотя это многое объясняет. На даче у знакомых он к сараю всегда шёл в обход.
— Мам, я серьёзно. Они ещё и меня теперь знают хуже, чем его. Им со мной уже неинтересно. Они пишут мне: «Батя будет?» Не «ты будешь», а «Батя будет».
Эмилия отложила нож.
— Добро пожаловать, сынок, — сказала она. — Я так двадцать лет живу. Сначала у него лесопилка, потом всё остальное. Теперь вот у него ещё и твои друзья.
Даниил не засмеялся.
В субботу Даниил проснулся поздно, вышел из своей комнаты в зал и остановился в дверях.
В его кресле перед телевизором сидел отец. На отце были его, Даниила, наушники с зелёными подушечками. На коленях лежала синяя тетрадь «НАРЯДЫ», раскрытая на седьмой трассе. В руках был собственный геймпад Богдана, чёрный, купленный две недели назад в торговом центре. Эмилия потом подсчитала, что это была первая вещь за десять лет, которую муж купил себе не для работы и не для дачи.
На экране шёл выбор команды. Четыре слота. В трёх уже стояли «Гость_2», Тапок и Шмель. Четвёртый мигал.
— Бать, — раздался из наушников голос Тапка, такой громкий, что его было слышно в дверях. — Даню ждём или Кран сегодня четвёртый?
Богдан посмотрел на сына. На тетрадь. Снова на сына.
И нажал кнопку микрофона.
— Кран четвёртый, — сказал он. — Даня на седьмой трассе сыпется на спуске. Нам сегодня в ранг.
Он сказал это спокойно, по-деловому, как говорил на планёрке, кого ставить на кромкообрезной, а кого на сушилку. Потом увидел лицо сына и понял, что сказал что-то не то. Но Даниил уже развернулся и ушёл к себе. Дверь он закрыл не громко. Тихо. Так, что лучше бы хлопнул.
Эмилия вышла из кухни с полотенцем на плече.
— Поздравляю, Ястребов, — сказала она. — Ты сократил сына по итогам аттестации. Без выходного пособия.
— Это тактика, Миля, — растерянно сказал Богдан. — У него на спуске правда…
— У него на спуске правда, — согласилась Эмилия. — А у тебя теперь правда в соседней комнате. Иди играй. Тебя ждут.
Богдан пошёл играть. Он не знал, что ещё сделать.
Игра в тот день не пошла с первой минуты. На седьмой трассе им попалась команда, у которой все четверо играли так, будто тоже вели тетрадь, только толще. Кран вёз бочку ровно и медленно, и его ровно и быстро у него отбирали. Шмель вылетел на первом повороте. Тапок ругался. Богдан командовал, листал тетрадь, перечёркивал стрелки и рисовал новые. Они проиграли. И ещё раз. И ещё.
После пятого поражения в общем чате от соперников пришло одно слово: «изи». Богдан не знал, что это значит. Тапок неохотно объяснил: «Легко. Им с нами было легко».
После девятого Шмель сказал, что ему пора ужинать. После десятого ушёл Кран. Богдан остался один в пустом лобби и запустил ещё одну гонку со случайными людьми. Случайные люди привезли бочку в озеро.
И тут Богдан Ястребов, сорок шесть лет, мастер участка, который за двадцать семь лет на лесопилке ни разу не швырнул на пол ни одного инструмента, взял свой новый чёрный геймпад и хлопнул его об колено.
Раздался сухой треск. По корпусу пошла трещина, задняя крышка отскочила и улетела под диван.
Богдан посмотрел на две половинки в руках. В квартире стало очень тихо. На кухне у Эмилии перестал стучать нож.
Через минуту дверь комнаты Даниила открылась. Сын вышел в зал, посмотрел на отца, на геймпад, на экран, где в чате всё ещё висело «изи», и сел рядом на подлокотник дивана.
— Пап, — сказал он. — Ты вообще когда-нибудь проигрывал?
Богдан долго молчал.
— На участке не проигрывают, — сказал он наконец. — На участке или доска, или брак.
— Ну вот, — сказал Даниил и кивнул на экран. — Брак.
— Брак, — согласился Богдан.
— А брак ты об колено ломаешь?
— Брак в щепу идёт.
— Вот, — сказал Даниил. — В щепу. И следующую доску. Ты ж из-за одного бруса пилораму не крушишь.
Богдан посмотрел на сына с некоторым удивлением. Слово «брус» сын употребил правильно.
— Ты откуда знаешь?
— Ты полтора месяца в микрофон орёшь про брус, пап. У меня уже Тапок про брус знает.
Отец невесело хмыкнул.
— А как вы это делаете? — спросил он. — Ну, проигрываете. Ты же каждый вечер проигрываешь. Сколько раз видел, а ты сидишь, смеёшься.
— Не каждый, — обиделся Даниил. Подумал. — Ну, через вечер. Это просто. Смотри.
И Даниил стал учить отца проигрывать. Он делал это так же серьёзно, как отец когда-то учил его забивать гвоздь: показывал, а потом давал попробовать самому.
— Первое, — сказал Даниил. — Пишешь им «гг».
— Это что?
— «Хорошая игра». Даже если они горбыли. Особенно если они тебя разнесли.
Богдан взял геймпад сына и одним пальцем, медленно, как телеграмму, набрал в чате: «ГГ». Подумал и добавил: «МУЖИКИ».
— Второе, — сказал Даниил. — Одна ошибка. Не десять. Находишь одну, где ты сам накосячил, а не Кран и не Шмель. Одну. Остальное не считаешь.
— На спуске газовал, — сразу сказал Богдан. — Сам же написал себе: «Тут не газовать». И газовал.
— Вот. Записал. Закрыл тетрадь.
Богдан закрыл тетрадь.
— Третье, — сказал Даниил. — Идёшь пить чай. С тремя ложками. Я знаю, что с тремя, мне Тапок сказал.
Богдан опустил голову, и плечи у него затряслись. Сначала Даниил испугался. Потом понял, что отец смеётся.
Чай они пили на кухне вдвоём. Эмилия ушла в комнату и сделала вид, что смотрит сериал, хотя звук не включила.
— Про зимник тебе Тапок рассказал? — спросил Богдан, глядя в кружку.
— Ага.
— Я тебе не рассказывал?
— Не рассказывал.
— Ты не спрашивал, — сказал Богдан.
— Ты не говорил, — сказал Даниил.
Они помолчали. Потом Богдан встал, вылил остывший чай в раковину и сказал:
— В следующую субботу поедешь со мной на участок. У нас полсмены. Встанешь вместе со мной. Без разговоров.
— Пап, а «Гудрон»?
— «Гудрон» подождёт, — сказал Богдан. — Кран за меня отыграет. Он сам просился.
За шестнадцать лет Даниил был на лесопилке один раз, в пять лет, и запомнил оттуда только забор и собаку. Всё остальное время отец говорил одно и то же: «Нечего тебе там делать. Шум и опилки». Даниил и не просился.
В следующую субботу отец выдал ему на проходной каску, очки, наушники и рукавицы.
— Наушники не такие, — сказал Даниил, разглядывая жёлтые противошумные чашки.
— Такие, — сказал Богдан. — В этих никто не орёт. Даже я.
Сначала он повёл сына по двору. Показал штабели, кран, ворота, через которые заезжают лесовозы. Потом подвёл к канаве у дальнего забора, куда зимой, когда чинили мост через ручей, лесовозы сползали вброд на пониженной.
— Вот, — сказал Богдан. — Седьмая трасса. Брод на третьей. Всё отсюда.
Даниил долго смотрел на канаву. Канава была самая обыкновенная, с замёрзшей лужей и ржавой бочкой на краю.
— И бочка есть, — сказал он.
— А как же, — сказал Богдан.
Потом они пошли в столярку. Отец взял из угла сосновую доску, кривоватую, с сучком, зажал её на верстаке и протянул сыну рубанок.
— Строгай, — сказал он. — Вдоль волокон. Не дави. Веди.
Первая стружка вышла у Даниила рваной, как обёртка от подарка, вторая застряла в рубанке, третья не вышла вообще, потому что он поставил рубанок поперёк. Богдан стоял рядом и не вмешивался. На четвёртой Даниил сорвал край доски и вырвал щепу у сучка.
Он поднял голову, ожидая привычного «Ну кто так делает». Отец посмотрел на доску и сказал:
— Гг.
Даниил засмеялся так, что уронил рубанок.
— Одна ошибка, — продолжал Богдан с серьёзным лицом. — Давил. Не дави. Следующая.
К обеду у Даниила вышла ровная светлая стружка, длинная, завитая, как локон. Он держал её на ладони и не знал, куда деть. Потом сунул в карман куртки.
Обедали они в кабине старого списанного лесовоза, который много лет стоял у забора, и мужики летом пили в нём чай от жары. Отец налил из термоса чаю. Три ложки сахара. И рассказал про зимник. Сам. Не так, как в наушниках, где рассказ надо было уложить в одну длинную трассу. Подробно. Про то, как в девятнадцать лет первый раз сел за руль лесовоза, потому что напарник не вышел в рейс. Как на сорок втором километре ушла с дороги правая сторона прицепа. Как он двое суток жёг в кабине паяльную лампу, пел все песни, какие знал, а когда песни кончились, читал вслух инструкцию к тому самому лесовозу. Как его нашла встречная колонна и дальше он поехал уже за ней, хвостом.
— Замыкающим, — сказал Даниил.
— Замыкающим, — сказал Богдан. — Я с тех пор хорошо умею последним.
Вечером в субботу Даниил сидел в своём кресле, в своих наушниках с зелёными подушечками. Отец сидел рядом на диване с геймпадом, склеенным эпоксидкой. Склеивал он его в той же столярке, и шов у него вышел ровнее, чем на заводе.
— Дань, ты где весь день был? — спросил Тапок. — Мы звонили.
— На смене, — сказал Даниил.
— На какой смене?
— На лесопилке. Доску строгал.
В наушниках стало тихо, как тогда, в первый вечер, когда Богдан повёз бочку вброд.
— Чего? — сказал Шмель. — Покажи.
Даниил достал из кармана стружку и поднёс её к камере. И потом рассказывал минут двадцать, пока бочка ползла по степи на одиннадцатой трассе: про каску, про очки, про рубанок поперёк, про канаву с бочкой у забора. Про лесовоз. Отец молчал и вёз хвост.
В тот вечер они проиграли два раза из трёх. Первым «гг» в чате написал Богдан. Одним пальцем, не торопясь.
Эмилия вышла из кухни, постояла в дверях, посмотрела на них и сказала:
— Внесу в личное дело. Ястребов Даниил Богданович, стажёр участка номер три, суббота, без оплаты. Ястребов Богдан, замыкающий.
— С оплатой, — сказал Богдан, не отрываясь от экрана. — Чай из термоса.
— С тремя ложками, — сказал Даниил.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
