В конце марта 1895 года два норвежца поставили палатку на дрейфующем льду Северного Ледовитого океана. Термометр показывал минус сорок три. Собачьи постромки пришлось распутывать голыми, обмороженными руками. Наконец оба забрались в общий спальный мешок, рядом уютно зашипела маленькая латунная плитка, и тут выяснилось, что гореть она не хочет.
Одного из этих норвежцев звали Фритьоф Нансен. Он потом подробно опишет ту ночь в книге «„Фрам“ в Полярном море». Плитку он называл в кавычках, по фирменному имени: «Примус».
Сделали её в Стокгольме. Придумал её механик с фабрики молочных сепараторов, сын солдата из шведской деревни. Ему было около двадцати восьми, когда он взялся за дело, которое до него не далось его товарищу по цеху. И взялся он вовсе не ради полюсов. Ради обычной кухни, где керосинка коптит, а сажа ложится на кастрюли и на потолок.
Кухня в копоти
Чтобы понять, чем удивил всех этот механик, надо представить кухню конца XIX века. Дровяная плита есть не везде, а где есть, её надо растопить, дождаться жара, потом выгребать золу. Летом в такой кухне не продохнуть. Поэтому многие хозяйки держали ещё и керосинку.
Устроена она была почти как керосиновая лампа. В резервуаре керосин, в него опущен фитиль, керосин поднимается по фитилю и горит наверху. Только пламя побольше, и над ним ставят кастрюлю.
Беда в том, что сгорал керосин не до конца. Пламя выходило жёлтое, ленивое, с чёрными языками. Над ним поднималась копоть. Дно кастрюли покрывалось бархатной чёрной коркой, которую потом оттирали песком. Фитиль надо было подрезать, иначе он чадил ещё сильнее. А сладковатый тяжёлый запах керосина стоял в квартире часами и въедался в занавески.
Энциклопедии пишут об этом сухо: прежние керосиновые плитки работали как лампы, через фитиль, и от неполного сгорания давали сажу. Любая хозяйка того времени сказала бы проще.
Был, правда, в той же Швеции и другой огонь, совсем не коптящий. В 1882 году шведский изобретатель Карл Рикард Нюберг сделал ручную паяльную лампу. Фитиля в ней не было. Керосин под давлением шёл в горячую трубку, превращался там в пар и вырывался наружу ревущим синим языком. Таким пламенем паяли и грели металл. Чистое, жаркое, почти без запаха.
Только вот кастрюлю на паяльную лампу не поставишь. Пламя у неё бьёт вбок тугой струёй.
Сын солдата из Эттума
Франс Вильгельм Линдквист родился 16 марта 1862 года в приходе Эттум, в лене Скараборг. Это Вестергётланд, запад Швеции, край полей, хуторов и озёр. Дату и место рождения подтверждает его же собственная справка в старом шведском портретном справочнике: «Род. в Эттуме, Скараборгский лен, 1862, 16 марта».
Отец был солдатом. Жили скромно, и никаких университетов сыну не светило.
Франс пошёл в металл. Сначала работал в Эскильстуне, городе кузнецов и ножовщиков, где железом пахло на каждой улице. Потом в Гётеборге, большом портовом городе на западном побережье, и прожил там несколько лет.
Потом перебрался в Стокгольм. Поступил на арматурный завод В. Виклунда, где делали краны, вентили и прочую латунную мелочь для труб. Работа точная, руками: подогнать, притереть, опилить так, чтобы не текло.
А с 1888 по 1891 год он работал слесарем на заводе акционерного общества «Сепаратор». Эта фабрика делала сепараторы, машины, которые отделяют сливки от молока. Позже из неё вырастет известная шведская компания Alfa Laval, но тогда это был просто большой цех, полный станков, шума и масла.
Там у Линдквиста был сослуживец по имени Людвиг Хольм.
Чужая неудача
О Хольме известно немного. Шведские музейные записи говорят главное: он пытался построить керосиновую плитку нового типа, без фитиля, и у него не вышло. Плитка не работала как надо.
В одной из записей Технического музея Стокгольма сказано, что именно Хольм вдохновил Линдквиста. В другой ещё конкретнее: Хольм бился над плиткой и не довёл её до ума, а его товарищ по фабрике Линдквист вместе со своим братом продолжил работу и заставил её работать.
Брат в этой истории остаётся в тени. Имени его источники не называют. Справочники упоминают его одной фразой: Линдквист и брат сконструировали новую горелку для керосиновых плиток.
Идея была в том, чтобы взять принцип паяльной лампы и развернуть его. Керосин не тянется по фитилю, а выдавливается давлением воздуха. Сначала он проходит через раскалённую горелку и там испаряется. До огня доходит уже не жидкость, а пар. Пар смешивается с воздухом и сгорает весь, без остатка. Пламя получается синее, жаркое и чистое. И главное, Линдквист повернул горелку вверх, а не вбок, как у паяльной лампы. Теперь на неё можно было ставить кастрюлю.
Сажи нет. Чада нет. Запаха почти нет.
Остаётся вопрос, как всё это запустить. Холодная горелка керосин испарить не может. Поэтому под ней сделали маленькую чашечку. В неё наливают немного спирта и поджигают. Спирт прогревает горелку, потом хозяйка несколько раз качает насосом, накачивает в бачок воздух, и керосин под давлением идёт вверх, в горячие трубки. Там он вспыхивает, горелка начинает шипеть ровным гулом, и дальше пламя само держит её горячей.
Звук этот потом станет знаменитым. Нансен в своей книге напишет про «Примус», что тот «уютно пел» в палатке.
Хочешь огонь сильнее, качни насос ещё пару раз. Хочешь слабее, приоткрой винт, стравливая воздух.
Плитка для родни
Когда именно Линдквист получил патент, источники расходятся. Одна запись Технического музея называет 1891 год, другая 1892-й, а коллекционеры старых плиток спорят и о более ранних датах. Сходятся в одном: к началу девяностых горелка была готова и запатентована на его имя.
Первые плитки он делал сам и продавал родственникам и знакомым. Так обычно и начинаются такие вещи: кто-то попробовал, рассказал соседям, соседи попросили себе такую же. Никакой фабрики ещё нет, есть механик, вечера после смены и латунь.
Денег на производство у сына солдата, конечно, не было.
В 1892 году он познакомился с Юханом Виктором Свенсоном. Имя его в источниках пишут по-разному: Svenson и Svensson, Victor и Viktor. Свенсон держал в Стокгольме маленькую мастерскую и, как сказано в музейной записи, был готов вложить в изобретение немного денег. Немного, но этого хватило.
Вдвоём они открыли «Фабрику керосиновых плиток Ю. В. Свенсона». История, собранная коллекционерами, уточняет: дело началось в марте 1892 года в небольшой кузнице в центре Стокгольма. А плитку назвали одним латинским словом. Primus, то есть «первый».
Самая первая модель так и называлась, «Примус № 1». Латунный бачок внизу, над ним стойка с горелкой, сверху стальное кольцо на трёх ножках, на которое ставят кастрюлю. Весила она около килограмма, высотой была сантиметров двадцать с небольшим. В бачок входил примерно литр керосина, и этого хватало часа на четыре огня.
Один такой «Примус № 1» хранится сейчас в Техническом музее Стокгольма. Музей получил его в 1966 году от краеведческого общества Сундбюберга. На корпусе выбито «Primus No 1 patent», а на насосе мелкими буквами стоит фамилия изобретателя: «F. W. Lindqvist Stockholm patent».
Продавать ходили по домам
Поначалу плитки продавали сами изготовители. Ходили по домам, показывали торговкам на рынке, зажигали прямо при покупателе. Представить эту сцену нетрудно: человек ставит на стол блестящую латунную штуку, капает спирт в чашечку, поджигает, качает насос, и через минуту над горелкой гудит синий венчик. Ни копоти, ни дыма. Хозяйка подносит ладонь, а потом белый платок, и платок остаётся белым.
Следующий шаг был больше. Стокгольмская торговая фирма «Б. А. Хьорт и компания» заинтересовалась плиткой, и в том же 1892 году с ней заключили договор. Фирма получила исключительное право продавать «Примус» по всему миру. Делали плитки Линдквист и Свенсон, а торговал ими Хьорт.
Дело пошло сразу. Уже в первый год «Примус» повезли в Норвегию, и там его расхватали. В 1893 году один норвежец, совладелец британской торговой фирмы, увидел, как плитку показывают в Норвегии, и заказал на пробу сотню штук. Скоро его фирма стала единственным агентом по продаже «Примуса» в Британии.
Росла и фабрика. По тем же коллекционерским записям, в 1893 году построили новую мастерскую, где работали сорок человек. Она сгорела, и её отстроили заново. Пожар на фабрике плиток, которые славились тем, что не коптят и не капризничают, звучит почти как анекдот, но по меркам того времени дело было обычное.
В 1898 году предприятие стало акционерным обществом «Примус». Руководил им Линдквист, недавний слесарь с сепараторной фабрики. В шведском портретном справочнике тех лет под его снимком написано: «Директор акционерного общества «Примус», фабрики керосиновых плиток, паяльных ламп, нагревательных и осветительных приборов для керосина и бензина, в Стокгольме».
Паяльные лампы. Круг замкнулся: горелка, которая выросла из паяльной лампы, теперь выпускалась рядом с ними на одной фабрике.
«Фрам» уходит на север
Летом 1893 года из Норвегии ушёл в плавание «Фрам». Нансен задумал дать кораблю вмёрзнуть в лёд и дрейфовать вместе с ним через Северный Ледовитый океан. В трюме среди тысячи нужных вещей лежали несколько шведских плиток «Примус».
Выбирал их Нансен придирчиво. В книге он объясняет почему. Раньше полярники грели еду на спирту. Спирт легко горит, зато даёт мало тепла на свой вес. Керосин даёт тепла гораздо больше, но только если сгорает целиком. А в «Примусе», пишет Нансен, «жар превращает керосин в газ прежде, чем тот сгорит», и горение получается «необычайно полным».
Нансен не поленился проверить. Некий профессор Торуп по его просьбе гонял походную кухню с «Примусом» в лаборатории и намерил, что та отдаёт 90–93 процента всего тепла, какое теоретически можно получить из керосина. «Более удовлетворительного результата, думаю, трудно было бы добиться», написал Нансен.
В марте 1895 года он вместе с Ялмаром Юхансеном ушёл с корабля к полюсу на санях и собаках. С собой у них был «Примус» и чуть больше четырёх галлонов керосина, около восемнадцати литров. Этого хватило на 120 дней: дважды в день горячая еда и вдоволь воды из растопленного снега.
А теперь та самая ночь, с которой начался рассказ. Минус сорок три. Двое в мешке. «Примус», по словам Нансена, «уютно пел», и вдруг перестал гореть. Нансен осмотрел его со всех сторон и ничего не нашёл. Юхансену пришлось вылезать из тёплого мешка на мороз за инструментами и запасной горелкой. В конце концов причина нашлась: под крышку походной кухни набился лёд, и из-за этого где-то травило. Плитку разожгли снова. В пять утра был готов гороховый суп, «и очень хороший».
Костёр против «Примуса»
Через несколько месяцев у Нансена случился опыт, который лучше любой рекламы объясняет, зачем вообще понадобилась плитка без копоти. Двое норвежцев решили сэкономить керосин. Дров на льду нет, зато есть разбитые сани и сломанные лыжи. Из пустой жестянки из-под керосина смастерили котелок и развели настоящий костёр.
Сначала костёр развели прямо у входа в палатку. Чуть не спалили саму палатку, а дым валил внутрь так, что они, по словам Нансена, почти ничего не видели. Отодвинули огонь подальше, и вся радость пропала. Когда почти целые сани сгорели и котелок наконец закипел, костёр успел едва не проплавить насквозь льдину, на которой они жили.
После этого Нансен махнул рукой и вернулся к «нашему верному другу, «Примусу»». И добавил: другу общительному и занятному, которого можно держать рядом с собой, лёжа в спальном мешке.
Попробуйте держать рядом с собой в мешке коптящую керосинку.
Баня во льдах
Через семнадцать лет на том же «Фраме» ушёл в море другой норвежец, Руаль Амундсен. Шёл он к Южному полюсу, и «Примусы» снова были в снаряжении.
В книге «Южный полюс» Амундсен перечисляет снаряжение экспедиции и отдельно останавливается на плитках. «Среди прочего снаряжения должен упомянуть наш превосходный кухонный аппарат «Примус». Всё это пришло в собранном виде от одной стокгольмской фирмы. Для готовки в санных походах «Примус» стоит выше всех остальных: он даёт много тепла, расходует мало керосина и не требует присмотра». И дальше: «С этим аппаратом никогда не бывает хлопот; он подошёл к совершенству настолько близко, насколько это возможно».
Зимовали норвежцы на шельфовом леднике, на базе, которую назвали Фрамхейм. В книге есть глава о том, как прошёл у них один зимний день. Пришёлся он на канун Иванова дня, 23 июня 1911 года. В Антарктиде это середина полярной ночи.
После обеда лыжник Улав Бьоланн объявил, что «там всё в пару». И один из полярников, Сверре Хассель, разделся, взял полотенце и полез по снежному туннелю в ледяную пещеру. Там стояла складная американская паровая баня, высокий ящик без дна с дыркой для головы. Под ним в настиле была вырезана дыра, в неё вставлен жестяной короб, а под коробом стояли две лампы «Примус». Бьоланн накачал их до высокого давления и ушёл.
Лицо Хасселя, торчащее из ящика, в книге описано с удовольствием. Сначала на нём блаженство. Потом блаженство сходит, лицо становится серьёзным, начинают подрагивать ноздри. Потом кожа делается, как сказано у Амундсена, «ультрафиолетовой», глаза раскрываются всё шире. И тут Хассель сам дёргает верёвку, ящик поднимается, пар белым облаком валит наружу, а оба «Примуса» убавляют.
За стеной из снега в это время было минус 65 по Фаренгейту, около минус пятидесяти четырёх по Цельсию. Баню, судя по книге, придумали и построили сами Бьоланн с Хасселем. К вечеру ей воспользовались почти все.
Через несколько месяцев пятеро норвежцев пошли к полюсу. Запасная палатка, лёгкая. Две лампы «Примус». Керосина двадцать два с половиной галлона, больше ста литров, на трёх санях. Канистры оказались слабоваты, и Бьоланну всю дорогу приходилось их подпаивать. Течи так и не допустили.
14 декабря 1911 года они стояли на Южном полюсе.
А ещё в книге есть сцена с одной из вылазок к складу, когда стоял мороз минус 68,8 по Фаренгейту, это минус пятьдесят шесть. Оскар Вистинг спрятал «Примус» за ящиком с провиантом, разжёг и согрел всем по кружке солодового молока. Керосин в бачке, к удивлению Амундсена, ещё оставался жидким. Амундсен признался, что эта кружка показалась ему вкуснее, чем та, что он пил когда-то в ресторане в Чикаго.
Шведский механик, который когда-то хотел избавить кухню от копоти, вряд ли представлял себе свою горелку под паровой баней в Антарктиде.
От острова Лилла-Эссинген до Эвереста
Фабрика тем временем переехала. Примерно в 1906–1907 годах, тут источники чуть расходятся, производство перебралось в новый корпус на острове Лилла-Эссинген в Стокгольме. К 1910-м «Примусов» выпускали больше полумиллиона в год.
Свенсон, совладелец первых лет, ушёл из компании в 1904 году. Линдквист оставался во главе дела до 1918-го. После этого «Примус» перешёл к торговому дому Хьорта, тому самому, что продавал его с самого начала.
Плитки поднимались всё выше. В 1953 году «Примусы» были в снаряжении британской экспедиции, после которой Эдмунд Хиллари и Тенцинг Норгей первыми стояли на вершине Эвереста. Об этом пишут и сама фирма, и энциклопедические справки о плитке.
Когда патенты истекли, плитки такого устройства начали делать многие. И слово «примус» потеряло заглавную букву. Им стали звать любую шипящую керосинку на насосе, кто бы её ни сделал.
Русскому читателю это слово объяснять не нужно. Примус шипел на коммунальных кухнях, его чинили, прочищали тонкой иглой, ставили на него чайник. А в «Мастере и Маргарите» с примусом в лапах сидит кот Бегемот.
Миллион для стариков
Был у этой истории и другой вариант. В записи Технического музея приводится версия, что настоящим изобретателем был датчанин Фредрик Фердинанд Третов-Лооф, изобретатель и фабрикант, который быстро продавал свои придумки и брался за новые. Будто бы Линдквист просто купил у него идею. Эту версию музей приводит со ссылкой на одну книгу, а коллекционеры пересказывают её словами «некоторые считают». Доказательств нет, и изобретателем «Примуса» почти везде называют Линдквиста.
Сам он к тому времени давно жил другой жизнью. В 1909 году построил себе и семье виллу в Ларкстадене, тихом квартале Стокгольма на холме. Кварталы там названы по птицам, и участок виллы до сих пор значится как Trädlärkan 1, «Лесной жаворонок».
Франс Вильгельм Линдквист умер 17 сентября 1931 года в Стокгольме. Ему было шестьдесят девять. Похоронили его на кладбище в Сольне.
В завещании сын деревенского солдата оставил миллион крон нуждающимся старикам Стокгольма.
А в 1984 году, когда Швеция отмечала сто лет своей патентной системы, на шведской почтовой марке напечатали «Примус».
Если сегодня поставить старый латунный «Примус» на стол, капнуть спирта, поджечь и пару раз качнуть насос, он заговорит тем же ровным шипением, что слышали Нансен в палатке и Хассель в своей ледяной бане. Над горелкой поднимется синий венчик. И кастрюля снизу останется чистой.
