Без пяти девять дверь двести четырнадцатой комнаты открылась ровно на ширину плеча, и в неё боком, чтобы не задеть косяк портфелем, вошёл Исай Наумович Чугунов.
— Доброе утро, Ия Петровна, — сказал он.
— Доброе утро, Исай Наумович, — ответила Ия Петровна Сажина, не поднимая головы от чертежа.
Он повесил плащ на третий крючок вешалки, свой, двадцатилетний. Поставил портфель к ножке стола. Подошёл к окну, привстал на носки и открыл форточку. В комнату въехал октябрь, сырой, с запахом мокрых листьев и троллейбусных проводов.
— Закройте, будьте добры, — сказала Ия Петровна. — У меня калька поедет.
— Через пять минут, — сказал Исай Наумович. — Здесь с вечера нечем дышать.
— С вечера здесь никого не было.
— Вот поэтому и нечем.
Через пять минут он закрыл форточку. Через час открыл снова. Так шло с весны две тысячи шестого года, и в отделе по этой форточке можно было сверять часы точнее, чем по телефону.
Исаю Наумовичу было пятьдесят восемь. Тридцать два года он рисовал карты: топографические планы, схемы участков, изыскания под дороги и газопроводы. Программа давно умела подписывать реки и деревни сама, но названия он всё равно выводил от руки, мелким топографическим шрифтом, тонким пером, и говорил, что машинная буква «ж» похожа на раздавленного жука. Женат он не был никогда. На вопрос «почему» отвечал одинаково: «Не сложилось масштаба».
Ия Петровна была чертёжницей группы выпуска. Через её руки проходило всё, что отдел отдавал заказчику: она сводила листы, ставила штампы, правила, подчищала и не выпускала за дверь ни одного чертежа с кривой рамкой. Ей было пятьдесят пять. С мужем она развелась так давно, что сама называла это «до компьютеров». Дочь выросла, выучилась и жила в Томске, звонила по воскресеньям.
Столы у них стояли нос к носу. Два старых чертёжных стола с наклонными крышками, сдвинутые торцами ещё при прежнем начальнике, который считал, что так экономится место. Место не экономилось, зато двадцать лет Исай Наумович и Ия Петровна видели друг друга каждый раз, когда поднимали глаза.
И двадцать лет говорили друг другу «вы».
— Будьте добры линейку, Исай Наумович.
— Пожалуйста, Ия Петровна. Только она моя.
— Она инвентарная. Номер на обороте мой.
— Номер ваш, а линейка моя. Я её в девяносто четвёртом году получил.
— Вы в девяносто четвёртом году здесь ещё не сидели.
— Я сидел этажом ниже. Линейка переехала со мной.
Линейка была стальная, пятидесятисантиметровая, с вытертыми делениями в середине. За двадцать лет она пересекла границу между столами, по подсчётам отдела, тысяч десять раз и так и не получила гражданства.
Спорили они обо всём. О форточке. О туши: Исай Наумович утверждал, что горизонтали на рельефе рисуют жжёной сиеной, а Ия Петровна называла этот цвет коричневым и говорила, что сиена бывает в Италии, а у них бывает «коричневая, флакон двадцать мл». О карандашах особенно. Исай Наумович точил их ножом, длинной лопаточкой, обнажая грифель на восемь миллиметров, и стружку стряхивал в спичечный коробок. Ия Петровна точила машинкой с ручкой, привинченной к краю стола, и машинка трещала, как кофемолка.
— Она жуёт грифель, — говорил Исай Наумович, морщась на треск.
— А ваш ножик сыплет мне на листы, — отвечала Ия Петровна.
— Я сыплю в коробок.
— Вы сыплете в коробок, а попадает ко мне.
При этом она знала, что он пьёт чай без сахара из стакана в подстаканнике и что изюм из булки выковыривает и складывает на салфетку. Поэтому булки она брала ему без изюма, ставила на край его стола и говорила: «Это лишняя, возьмите, будьте добры». Он знал, что у неё к четырём часам мёрзнут руки, и раз в год, перед зимой, перебирал выключатель у её настольной лампы, потому что выключатель заедал. И каждый раз говорил: «Ия Петровна, позвольте вашу лампу».
Весь отдел ждал, когда это кончится.
Первую ставку сделали в две тысячи девятом году. Тогдашняя сметчица, дама решительная и азартная, разлиновала лист миллиметровки на две колонки, «Он» и «Она», и приколола его кнопкой изнутри к дверце шкафа с рулонами. Ставка была сто рублей. Вопрос был один: кто из них первым скажет другому «ты».
С тех пор сметчица ушла на пенсию, а лист остался. Его вела теперь новая сметчица, женщина с идеальным почерком и памятью на все споры отдела за все эти годы. Каждого новенького в первую же неделю отводили к шкафу, открывали дверцу и объясняли правила. Новенький, как правило, смеялся. Потом смотрел, как Исай Наумович говорит «Позвольте вашу резинку, Ия Петровна», и молча доставал сотню.
К осени две тысячи двадцать шестого года в колонке «Она» была сорок одна запись. Почерки менялись, фамилии некоторых давно ушли из института, а в конверте, приклеенном скотчем рядом с листом, лежали сотенные, мятые, некоторые совсем истёртые на сгибах. В колонке «Он» стояла одна-единственная строчка, аккуратная, выведенная чертёжным шрифтом: «100 р., 2009». Без подписи. Чья она, новая сметчица не знала, а прежняя хозяйка листа унесла эту тайну на пенсию вместе с кактусом.
Ставили на неё по простой причине. Исай Наумович был человек, который извинялся перед дверью, если её задевал. Ия Петровна хотя бы иногда повышала голос.
Ложные тревоги случались. В две тысячи четырнадцатом году плоттер зажевал Исаю Наумовичу лист с планом посёлка, и он, наклонившись над машиной, отчётливо сказал: «Ну что ты делаешь, что ты делаешь». Полотдела вскочило. Через минуту выяснилось, что обращался он к плоттеру. Сметчица записала на полях: «Технику не считаем».
В две тысячи девятнадцатом, на новогоднем корпоративе, Ия Петровна после второго бокала шампанского сказала в микрофон караоке: «Исай Наумович, ты споёшь или нет?» После праздников в отделе разгорелся настоящий спор. Половина отдела требовала засчитать. Вторая половина, у которой ставки были на другие годы, возражала. Тогда молодой геодезист, единственный в отделе, кто читал регламенты целиком, написал под листом правила. Мелко, на четыре пункта. «Засчитывается только «ты», сказанное друг другу. Лично. В трезвом виде. Не в цитате, не в песне и не плоттеру».
Исай Наумович, к слову, тогда так и не спел. Он ответил в тот же микрофон: «Благодарю вас, Ия Петровна, я воздержусь», и зал зааплодировал так, будто он спел.
Сами они про лист знали. Делать вид, что не знают, было бы глупо: дверцу шкафа открывали при них раз по пять на дню. Исай Наумович на лист не смотрел из принципа. Ия Петровна однажды, задержавшись после работы, перечитала все записи в колонке «Она» и сказала пустой комнате: «Ну и ну».
По воскресеньям звонила дочь.
— Мама, как там у тебя Исай Наумович?
— Он не у меня. Он у окна.
— Мама, двадцать лет. Ну скажи ему сама. Просто «ты». Одно слово.
— Это как раздеться при всём отделе, — сказала Ия Петровна. — Нет уж. Пусть он.
— А он?
— А он вчера опять открыл форточку, — ответила Ия Петровна, и дочь в Томске вздохнула так, что было слышно без телефона.
В сентябре институт объявил переезд.
Старое здание с лепниной и скрипучим паркетом продали, отделы перевозили в новый бизнес-центр на другом берегу. Двенадцатый этаж, стекло от пола до потолка, кондиционеры. И опенспейс. Одно слово на всех, которое половина отдела выговаривала с ударением на «о», а Исай Наумович вообще не выговаривал.
— Общий зал, — поправлял он. — Это называется общий зал. Как в сберкассе.
План рассадки прислали по почте в октябре. Его составляла специалист по офисам из управляющей компании, милая девушка, которая отдела в глаза не видела и рассаживала людей по группам. Группа картографии получила столы у окна. Группа выпуска получила столы у противоположной стены, рядом с принтерами, потому что выпуск печатает. Логика была безупречная. Между столом Исая Наумовича и столом Ии Петровны по плану выходило сорок с лишним метров и тридцать восемь чужих рабочих мест.
Отдел смотрел на этот план, как болельщики смотрят на табло после проигранного финала.
— Всё, — сказала сметчица. — Ставки сгорели. Конверт на торт.
— Подождите с тортом, — сказал геодезист. — Ещё не вечер.
— Там сорок метров, — сказала сметчица. — На «ты» через сорок метров не переходят. Через сорок метров машут.
Исай Наумович план изучил внимательно, как изучал любую карту, и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Наконец-то у меня будет своё окно.
— Наконец-то никто не будет сыпать мне стружку на листы, — сказала Ия Петровна, тоже ни к кому.
И весь октябрь они разговаривали чуть вежливее обычного. Если это вообще было возможно.
Последний вечер в двести четырнадцатой выпал на пятницу. Коробки с делами уехали днём, компьютеры увезли в обед, шкаф с рулонами вынесли грузчики, и лист миллиметровки сметчица успела снять с дверцы в последний момент, аккуратно, вместе с конвертом. Старые столы решили не брать. В новом здании стояла новая белая мебель, одинаковая, на тонких ножках, а эти два дубовых ветерана с наклонными крышками отправлялись на склад, а оттуда неизвестно куда.
Остались только они двое. Ия Петровна собирала свою настольную лампу. Исай Наумович складывал в портфель коробок для стружки, перо, рейсшину. Потом рейсшину вынул обратно и положил на стол.
— Не берёте? — спросила Ия Петровна.
— Там столы без наклона, — ответил Исай Наумович. — Ей там нечего делать.
Он положил рядом циркуль. Ия Петровна подумала и положила рядом свою, инвентарную, по её версии, линейку. Пусть лежат вместе, раз уж столы остаются.
Перед уходом она на минуту включила лампу, проверить, не заело ли опять. Тёплый круг лёг на сдвинутые торцами столы, на чистые листы ватмана, которые никто так и не забрал, на рейсшину, циркуль и стальную линейку с вытертыми делениями. Двадцать лет этот угол выглядел точно так же каждый вечер, только со стружкой.
— Выключатель не заедает, — сказал Исай Наумович от двери.
— Не заедает, — согласилась Ия Петровна. — Вы его в прошлом месяце перебрали.
— В позапрошлом.
— В прошлом, Исай Наумович. Перед моим днём рождения.
Он хотел возразить, но промолчал, потому что она была права. Ия Петровна выключила лампу. Они вышли, он пропустил её вперёд, как пропускал двадцать лет, и придержал дверь, хотя дверь и так не закрывалась.
— До понедельника, Ия Петровна.
— До понедельника, Исай Наумович.
Геодезист, который вернулся за забытым зарядником и как раз поднимался по лестнице, потом клялся отделу, что в последний вечер в двести четырнадцатой ничего не произошло. Совершенно ничего. Он стоял пролётом ниже и слышал всё: «до понедельника» и «до понедельника». Сметчица выслушала, кивнула и спрятала конверт поглубже в сумку.
В понедельник Ия Петровна приехала в новое здание к половине девятого, на двадцать минут раньше обычного, сама не зная зачем.
Двенадцатый этаж встретил её тишиной, какой в двести четырнадцатой не бывало никогда. Не скрипел паркет: паркета не было, был серый ковролин, глотавший шаги. Не гудели старые лампы дневного света: свет шёл ровно из потолка и ни на что не отбрасывал тени. Окна от пола до потолка смотрели на реку и на старый берег, где среди крыш можно было угадать их бывшее здание. Ручек на окнах не было вообще. Кондиционер под потолком держал ровные двадцать градусов и тихо шуршал, как человек, который шепчет за спиной.
Её стол стоял у дальней стены, между колонной и принтером. Белый, гладкий, на тонких ножках. Без наклона. Ия Петровна поставила на него свою лампу, включила её в розетку под столешницей, посмотрела, как тёплый круг ложится на белый пластик, и почувствовала себя глупо, как человек, который пришёл на пляж в пальто.
Отдел подтягивался. Здоровались вполголоса, как в библиотеке, расходились по местам, надевали наушники. Молодёжь сразу разобралась, где кофемашина. Сметчица поставила на свой стол кактус, унаследованный от прежней сметчицы, и вид у неё был такой, будто она приехала на дачу, которую продали чужим людям.
Ия Петровна включила компьютер. Открыла чертёж. Посмотрела на часы в углу экрана. Восемь пятьдесят пять.
Никто не открыл форточку. Форточки не было.
Никто не сказал «доброе утро».
Она смотрела в экран и не видела ни одной линии. Двадцать лет она злилась на эту форточку. Сейчас она отдала бы обе руки, чтобы кто-нибудь её открыл и в комнату въехал ноябрь.
Потом она подняла голову и увидела, что по длинному проходу между столами, мимо колонн, мимо тридцати восьми чужих рабочих мест, через весь зал прямо к ней идёт Исай Наумович. В пиджаке, при галстуке, руки по швам, шаг мерный, как у человека, который отмеряет расстояние на местности. Головы в наушниках поворачивались ему вслед одна за другой, как подсолнухи.
Он дошёл до её стола и остановился. Сорок с лишним метров, она потом считала.
— Доброе утро, Ия Петровна, — сказал Исай Наумович.
— Доброе утро, Исай Наумович, — ответила Ия Петровна.
Он кивнул, развернулся и пошёл обратно. Тем же мерным шагом, мимо тех же колонн. Дошёл до окна, сел и надел очки.
Секунд пять в зале было тихо. Наушники к этому времени сняли все. Потом сметчица медленно полезла в сумку за конвертом.
Во вторник он пришёл снова. В среду тоже. Ровно в восемь пятьдесят пять поднимался из-за стола у окна, шёл через весь зал, говорил «Доброе утро, Ия Петровна», слышал «Доброе утро, Исай Наумович» и уходил. Сотрудники соседнего отдела, которых подселили в тот же зал, сначала решили, что это начальник с обходом. Потом решили, что это какая-то традиция. К четвергу ставили между собой, дойдёт он завтра или нет.
В четверг Ия Петровна в пять без пяти встала из-за своего стола, прошла через весь зал к окну и сказала:
— До свидания, Исай Наумович.
— До свидания, Ия Петровна, — ответил он и привстал.
Она ушла. Геодезист, который сидел через стол от Исая Наумовича, проводил её взглядом, достал из ящика лазерный дальномер, который зачем-то привёз с собой, и измерил расстояние от окна до принтера. Вышло сорок четыре метра.
— Сорок четыре, — сообщил он отделу. — Туда и обратно восемьдесят восемь. Два раза в день. Это сто семьдесят шесть метров вежливости в сутки.
— Это не вежливость, — сказала сметчица. — Это я не знаю что.
Но лист миллиметровки в тот же вечер появился снова. Не на шкафу, шкафов в опенспейсе не полагалось, а на пробковой доске у кофемашины, среди объявлений про пропуска и правила пользования холодильником. Сорок одна строчка в колонке «Она», одна в колонке «Он» и четыре пункта правил геодезиста. Внизу сметчица дописала свежим почерком: «Ставки возобновлены. Расстояние значения не имеет».
На второй неделе дела пошли хуже.
Без форточки Исай Наумович страдал. Он стоял у окна от пола до потолка, смотрел на реку, трогал гладкое стекло пальцем там, где у нормального окна была бы ручка, и вздыхал. Работать он стал медленнее. Подписи на плане посёлка, которые раньше выходили из-под пера как бисер, теперь получались неровными, и он переделывал их по два раза.
Ия Петровна мёрзла. Кондиционер дул ей прямо в затылок, к четырём часам руки становились ледяными, и некому было сказать «вы бы кофту надели, Ия Петровна». Она надевала кофту сама. Ещё у неё снова заело выключатель лампы. Она щёлкала им, он не щёлкал, она щёлкала сильнее. Через весь зал она видела стол у окна, сутулую спину в пиджаке и не шла. Попросить починить лампу было бы как сдаться.
За линейкой он всё-таки пришёл. Во вторник второй недели, между «доброе утро» и обедом. Встал у её стола и сказал:
— Будьте добры линейку, Ия Петровна.
— Линейка осталась в старом здании, Исай Наумович. На столе. Вы сами её туда положили.
— Я знаю, — сказал он. — Я пришёл сказать, что её нет.
И ушёл. Ия Петровна посмотрела ему вслед, потом на свою лампу, потом в экран, и у неё отчего-то защипало в носу. Она решила, что это от кондиционера.
В четверг второй недели, без двадцати пять, когда за стеклом уже стемнело по-ноябрьски, во всём квартале выключился свет.
Погасли разом мониторы, потолок, кофемашина и кондиционер. Последним, с тихим стоном, замолчал принтер. Остались только зелёные огоньки над дверями да тусклое зарево города за окнами, которое до двенадцатого этажа почти не доставало. Опенспейс, огромный, светлый, современный, за одну секунду превратился в тёмную пещеру, полную столов на тонких ножках.
И стало тихо. По-настоящему тихо, впервые за две недели. Без шороха вентиляции, без треска клавиш, без наушников, из которых сочилась чужая музыка.
В этой тишине из дальнего конца зала, от окна, раздался голос. Громкий, неожиданно громкий для человека, который извинялся перед дверями.
— Ия! Ты где?
Никто в зале не пошевелился. Сметчица у кофемашины застыла с чашкой на полпути ко рту.
— Тут я, — ответил голос Ии Петровны от принтера. И сразу, без паузы, сердито: — Сиди на месте. Ты в темноте все провода соберёшь.
Но у окна уже вспыхнул фонарик телефона, и маленькое белое пятно поплыло через зал. Оно двигалось мерно, как всегда, но не совсем прямо. Сначала раздался глухой удар, и голос Исая Наумовича сказал: «Простите». Потом что-то пластмассовое покатилось по полу. «Прошу прощения». Потом мягкий удар о кресло на колёсиках, кресло уехало в темноту, и снова: «Извините, пожалуйста».
— Он извиняется перед мебелью, — прошептал геодезист.
— Тихо ты, — прошептала сметчица.
Пятно фонарика добралось до дальней стены и опустилось на стол с лампой. Ия Петровна сидела в кофте, обхватив себя руками. Исай Наумович стоял перед ней, немного запыхавшийся, с телефоном в руке, и в белом свете было видно, что галстук у него съехал набок.
— Ты замёрзла, — сказал он. Не спросил, а сказал.
— Кондиционер же выключился, — ответила она. — Сейчас согреюсь.
Он снял пиджак и накинул ей на плечи. Она не возразила. Двадцать лет назад, в первую неделю, она бы возразила. Пятнадцать лет назад тоже. А сейчас только запахнула пиджак поплотнее.
— Ия, — сказал Исай Наумович и замолчал. Потом начал снова, тише, но в тёмном беззвучном опенспейсе даже шёпот разносился, как в рупор. — Я двадцать лет говорил тебе «вы». Не потому что не хотел. На «ты» люди ссорятся, мирятся, всё подряд. А у меня «ты» одно. Я его берёг. Думал: скажу один раз, и сразу по делу. Чтобы не тратить на форточку.
— И какое дело? — спросила Ия Петровна.
— Я без тебя не работаю, — сказал Исай Наумович. — Совсем. У меня буквы кривые. Мне сорок шесть метров до тебя каждое утро. Это много, Ия. Это очень много для меня.
— Сорок четыре, — сказала Ия Петровна. — Геодезист мерил. Дальномером.
— Сорок шесть, — упрямо сказал Исай Наумович. — Он мерил по прямой. А по прямой там не пройти. Я считаю по проходу.
Она засмеялась. Тихо, в его пиджак, и смеялась так, что у неё затряслись плечи, а он стоял над ней с телефоном, как с фонарём над картой, и не понимал, засчитано или нет.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Сорок шесть. Сядь. Ты же весь зал обошёл.
И тут дали свет.
Он вспыхнул везде разом: потолок, мониторы, кофемашина, тут же загудевшая на все лады. Кондиционер шевельнулся и задул снова. Принтер застонал и выплюнул лист, который не успел допечатать час назад. И при этом свете обнаружилось, что весь отдел стоит. Никто не сидел. Сметчица у доски держала свою чашку. Геодезист стоял с дальномером, как с микрофоном.
— Так, — сказала сметчица, ставя чашку. — Кто первый? Я не видела, кто первый!
— Видеть было нельзя, было темно, — сказал геодезист. — Но слышали все. «Ия, ты где». Он. Однозначно он. Лично, в трезвом виде, не в цитате и не плоттеру.
Отдел застонал хором. Сорок одна сотня в колонке «Она» и семнадцать лет терпения. Сметчица сорвала лист с пробковой доски и подошла с ним к столу у принтера.
— В колонке «Он» одна ставка, — сказала она. — Две тысячи девятый год. Без подписи. Чья?
Ия Петровна поправила на плечах пиджак.
— Моя, — сказала она.
— Ваша?!
— Сто рублей, — подтвердила Ия Петровна. — Тогда это были деньги. Я знала, что он первый. Он же форточку открывает. Кто первый открывает, тот первый и говорит.
— Участникам пари ставить нельзя! — сказал кто-то сзади.
— В правилах такого пункта нет, — спокойно ответил геодезист. — Я их сам писал. К тому же правила девятнадцатого года, а ставка девятого. Закон обратной силы не имеет.
Конверт, четыре тысячи двести рублей сотенными, сметчица вручила Ии Петровне в тот же вечер, при свидетелях, с такой торжественностью, с какой вручают переходящее знамя.
На следующее утро геодезист без всяких разговоров перенёс свой монитор, кружку и дальномер к принтеру, а Ия Петровна переехала на его место у окна. Наискосок от Исая Наумовича, не нос к носу, столы здесь не сдвигались, кабели не пускали. Но если поднять голову, видно.
На выигрыш она купила две вещи. Маленький настольный вентилятор с синими лопастями, который поставила на угол его стола, и новую стальную линейку на пятьдесят сантиметров.
— Вот тебе форточка, — сказала Ия Петровна, включая вентилятор.
— Выключи, будь добра, — сказал Исай Наумович. — У меня калька поедет.
С остальными они по-прежнему на «вы». Друг с другом спорят на «ты»: о кондиционере, о сиене, о том, чья линейка. Новая, кстати, тоже без гражданства. Выключатель лампы он перебрал на следующий же день, и когда сказал «Позволь твою лампу», вздрогнула половина зала. А в воскресенье дочь из Томска спросила, как там Исай Наумович, и Ия Петровна сказала: «Сидит у окна. Вентилятор мой выключил. Говорит, дует», и дочь в Томске засмеялась так, что было слышно без телефона.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
