Двенадцать лет свёкор каждое воскресенье надевал костюм, чистил ботинки и уходил ровно на три часа. Куда — не говорил.
Пётр Алексеевич переехал к сыну и невестке в две тысячи тринадцатом, через полгода после того, как похоронил жену.
Жили нормально. Он не лез в чужие разговоры, чинил всё, что ломалось, сидел с внуком, когда просили, и по будням ходил в гараж перебирать инструмент.
Странность была одна.
В воскресенье он вставал раньше всех. Брился. Доставал из шкафа серый костюм, рубашку, галстук в полоску. Начищал ботинки до блеска, брал матерчатую сумку и уходил в десять. Возвращался ровно в час.
Первое время Марина спрашивала:
— Пётр Алексеевич, вам куда? Может, подвезти?
— Да тут недалеко, — отвечал он. — Прогуляюсь.
Муж отмахивался:
— Мам нет. Пусть ходит куда хочет.
Марина перебрала все версии, какие можно перебрать за двенадцать лет. Женщина. Церковь. Кладбище. Клуб пенсионеров, где танцуют под баян. Она даже понюхала галстук, и ей потом было за это стыдно.
Никаких следов. Каждое воскресенье, в любую погоду, костюм, сумка, три часа.
В прошлом ноябре, в дождь, он вышел как обычно и забыл зонт на тумбочке.
Марина схватила зонт, выбежала следом и не окликнула. Сама потом не могла объяснить почему.
Свёкор дошёл до остановки, сел в семнадцатый, проехал шесть остановок и вышел у сквера. Прошёл через двор и свернул к стеклянным дверям с широким пандусом.
Это была городская больница. Корпус для тяжёлых больных, тех, кто лежит долго.
На вахте его знали по имени и отчеству. Вахтёрша кивнула, он расписался в журнале и пошёл к лестнице.
Марина поднялась за ним на третий этаж и остановилась в конце коридора.
Пётр Алексеевич снял пальто, повесил на спинку стула у окна в холле, поставил сумку на колени и достал книгу. Обычную, в мягкой обложке.
Из палаты выкатили кресло с пожилым мужчиной. Потом вышла женщина с ходунками. Потом медсестра привезла ещё одного, лежачего, прямо на кровати.
Свёкор дождался, пока все устроятся, и начал читать вслух.
Читал он медленно, спотыкаясь на длинных словах, останавливаясь, чтобы перевернуть страницу. Слушали молча. Один старик спал.
Через час была пауза: медсестра принесла чай, и Пётр Алексеевич раздавал стаканы, придерживая каждому, кто не мог держать сам.
Марина стояла в коридоре и не могла уйти.
Домой он вернулся в час, как всегда. Она поставила перед ним тарелку и села напротив.
— Пётр Алексеевич. Я за вами ходила сегодня. Простите.
Он посмотрел на неё и ничего не сказал. Потом отложил вилку.
— Валю сюда возили в двенадцатом году, — сказал он. — Три месяца лежала. Я работал тогда, приходил вечером, на час.
Он помолчал.
— А по воскресеньям к ним приходил мужчина. Незнакомый совсем. Садился и читал вслух всей палате. Валя его ждала всю неделю. Она мне говорила: Петь, ты не переживай, мне тут хорошо, тут по воскресеньям читают.
— А потом? — спросила Марина.
— А потом Валя умерла, и я узнал, что мужчина этот тоже умер. За два месяца до неё. Читал, пока мог.
Он подтянул к себе тарелку.
— Ну вот я и хожу. Кто-то же должен.
Про костюм Марина спросила уже потом, когда убирала посуду.
— А костюм зачем каждый раз? Вы бы попроще, вам же удобнее.
— Так это не ко мне гости, — ответил свёкор. — Это я к ним прихожу.
Теперь по воскресеньям он уходит не один. Марина ездит с ним раз в месяц, берёт вторую книгу и читает вторую половину времени, потому что у него к часу садится голос.
Внук, которому уже четырнадцать, ходил дважды. Пока молчит, что думает. Но ботинки чистит сам, с вечера.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
