На третьем этаже пятиэтажки на улице Привокзальной две двери смотрят друг на друга через площадку в два шага. Слева живёт Фаина Гавриловна Рябова, справа Клара Семёновна Липатова. Между дверями лежит один коврик на двоих, и двенадцать лет назад с этого коврика всё и началось.
Клара Семёновна тогда только переехала из частного дома с печкой. В первый же вечер она постелила у своей двери новый коврик, бордовый, с бахромой. Фаина Гавриловна вышла с мусорным ведром, посмотрела на бахрому и сказала, что об такую бахрому люди ломают ноги. Клара Семёновна ответила, что люди ломают ноги, когда смотрят не под ноги, а на чужие коврики. Через неделю они купили общий, серый, без бахромы, и с тех пор пили чай по очереди: в нечётные дни у Фаины, в чётные у Клары.
Фаина Гавриловна тридцать один год просидела в билетной кассе вокзала. Расписание она знает до сих пор, хотя половину поездов давно отменили. Говорит она коротко, как через окошко: вопрос, ответ, следующий. Сдачу считает в уме быстрее калькулятора и до сих пор проверяет купюры на свет.
Клара Семёновна сорок лет шила в ателье на углу у рынка. Она не умеет смотреть на человека просто так. Взгляд у неё сам собой ложится на плечи, на талию, на длину рукава. Про любого, кто зашёл к ней в прихожую, она через минуту знает размер, рост и то, что пиджак ему велик в спине.
У обеих по одному ребёнку. И оба ребёнка, как говорила Клара Семёновна, «не пристроены».
Сын Фаины Гавриловны, Всеволод, в свои сорок один работает ветеринаром в Заречье, в соседнем районе, за шестьдесят километров. Живёт в казённом доме при ветучастке, с собакой и старой «Нивой». Телят принимает в три часа ночи, коров колет от всего, что положено, и к матери приезжает по субботам, если никто не телится. Жены у него не было никогда. На прямые вопросы он отвечает, что коровы ревнивые.
Дочь Клары Семёновны, Милана, тридцать восемь лет, преподаёт фортепиано в музыкальной школе в областном центре, за сто десять километров. Снимает квартиру у парка, ученики у неё с семи лет и до выпускного. Домой приезжает через выходные, после субботних уроков, на последнем автобусе. Про личную жизнь говорит, что у неё сорок учеников и каждому надо поставить руку.
В марте, на лавочке у подъезда, Фаина Гавриловна сказала:
— Клара, а ведь Севка твоей Милане как раз по росту.
Клара Семёновна даже не удивилась.
— По росту и по плечам, — сказала она. — Я с него мерку сняла ещё в декабре, когда он мне розетку чинил. Сорок восьмой размер, рост третий. Под Милану как сшито.
Они помолчали. Мимо прошёл маневровый, и лавочка задрожала.
— Сами они не догадаются, — сказала Фаина Гавриловна.
— Сами они ничего не догадаются, — согласилась Клара Семёновна. — Сорок лет не догадывались.
Вечером того же дня на кухне у Фаины Гавриловны появился план. Записан он был, как у кассира положено, на обороте старого настенного расписания пригородных поездов, крупно, в столбик: «Прибытие С.: суббота, 11:00, если без отёла. Прибытие М.: каждая вторая суббота, 21:40, автобус». Ниже было написано «Совпадения» и стояли три даты. Над датами Клара Семёновна нарисовала два кружочка, а между ними сердечко. Фаина Гавриловна сердечко зачеркнула. Сказала, что это несерьёзно.
Первым номером шёл кран.
В апрельскую субботу, когда Милана приехала на последнем автобусе, а наутро собиралась обратно только к вечеру, Фаина Гавриловна взяла пассатижи и ослабила гайку под раковиной ровно на столько, чтобы капало, но не заливало. В девять утра она позвонила сыну.
— Сева, кран сорвало, — сказала она в трубку голосом диспетчера. — Вода. Срочно.
— Перекрой стояк, мам, я после обеда, — ответил Всеволод. — У меня тут корова.
— Сева. Вода, — повторила Фаина Гавриловна и положила трубку.
Он приехал в половине двенадцатого, с ящиком инструментов и в резиновых сапогах. Ровно в эту минуту Клара Семёновна отправила дочь к соседке «отнести банку огурцов, я обещала». Милана вошла с банкой. Всеволод лежал под раковиной, наружу торчали только сапоги.
— Здравствуйте, — сказала Милана сапогам.
— Здрасьте, — ответили сапоги. — Мам, тут гайку кто-то открутил. Пассатижами. Следы свежие.
Фаина Гавриловна сказала, что это от вибрации, поезда же. Всеволод вылез, вытер руки, вежливо кивнул Милане. Милана вежливо кивнула ему. Он сказал, что у неё, кажется, тушь потекла от дождя. Она сказала, что у него на лбу мазут. Через семь минут она ушла, ещё через двадцать уехал он, к своей корове.
На кухонном столе остались две полные чашки и тарелка нетронутых пирожков с капустой.
Вторым номером шли билеты.
В мае Клара Семёновна купила два билета в областную филармонию, на камерный оркестр. «Для себя и для Фаины», как она сказала дочери. За три дня до концерта обе матери вдруг выяснили, что никак не могут: у Фаины Гавриловны подруга с юбилеем, у Клары Семёновны срочный заказ, ушить брюки. Билеты пропадали, деньги пропадали, и это было, по словам обеих, нехорошо.
— Мила, сходи, — сказала дочери Клара Семёновна. — Билеты на два места, позови кого-нибудь.
— Сева, сходи, — сказала сыну Фаина Гавриловна. — Тебе одно место, второе Клара Милане отдала. Сядете рядом, не пропадать же.
Позвать кого-нибудь Милана не успела. Всеволод проехал сто десять километров в единственном пиджаке, который был ему велик в спине, и сел рядом с ней в шестом ряду.
Оба билета, кстати, лежали у неё в сумочке. Он нашёл её у входа по растерянному лицу, она его по пиджаку. Обменялись фразой «мамы опять», засмеялись и пошли в зал. Во втором отделении Всеволод уснул, тихо, сидя прямо, как спят люди, которые всю неделю встают в четыре. Милана сделала вид, что не заметила. В антракте он купил ей кофе, после концерта проводил до троллейбуса и поехал обратно в ночь, потому что в пять утра у него телилась первотёлка, и роды обещали быть тяжёлыми.
— Ну? — спросила в воскресенье Фаина Гавриловна.
— Нормальный оркестр, — сказал Всеволод. — Скрипки хорошие.
— Ну? — спросила в воскресенье Клара Семёновна.
— Он уснул на Шуберте, — сказала Милана. — Но храпеть не храпел. Воспитанный.
Матери вычеркнули на обороте расписания вторую дату и вписали третью.
Третьим номером шёл кот.
Кота Клары Семёновны зовут Напёрсток. Ему девять лет, он весит семь с половиной килограммов и за всю жизнь ни разу не болел. В июле Клара Семёновна позвонила соседке в восемь утра и сказала трагическим шёпотом, что Напёрсток второй день не ест. Фаина Гавриловна тут же позвонила сыну. Милана в тот день как раз была дома, на каникулах.
Всеволод приехал к обеду. Напёрсток лежал на подоконнике и доедал второй завтрак, сардину из банки. Клара Семёновна объяснила, что это он первый раз за два дня, на нервах. Всеволод сказал, что кота надо осмотреть и что кто-то должен его держать. Держать вызвалась Милана, потому что мама «боится».
Напёрстка держали вдвоём минут пятнадцать. Он орал басом, выкручивался, как бельё в центрифуге, и один раз чуть не ушёл под диван вместе с Миланой. Всеволод послушал ему живот, посмотрел зубы, пощупал всё, что положено щупать.
— Клара Семёновна, кот здоров, — сказал он наконец. — Даже слишком. Ему бы на диету.
— Он у меня с детства ширококостный, — обиделась за кота Клара Семёновна.
Милана вымыла руки, сказала спасибо, Всеволод сказал не за что. Он уехал, она проводила его до двери. На кухне опять остались две полные чашки.
Вечером на лавочке матери держали совет.
— Не клеится, — сказала Фаина Гавриловна.
— Клеится, — не согласилась Клара Семёновна. — Медленно. У меня так подкладка клеилась на старом флизелине.
— Твой флизелин полгода клеился?
— Полгода не полгода, а держит до сих пор.
После кота было ещё много чего. В августе у Фаины Гавриловны «застряла» дверь балкона, и Милана случайно оказалась единственной, у кого были крепкие пальцы. В сентябре Клара Семёновна «потеряла» очки и попросила Всеволода подвезти дочь до автостанции, потому что сама не видит, куда сажать. Всеволод подвозил, Милана благодарила, оба улыбались. Улыбки были вежливые, ровные, как строчка на швейной машинке. Ни одна петля не пропущена, и ни одна не держит.
У каждого из них была своя жизнь, и в эту жизнь мамины затеи въезжали, как маневровый в тупик: шумно, ненадолго и без последствий.
Всеволод жил телятами, прививками, ночными звонками и собакой, которая встречала его у калитки в любое время суток. В Заречье его знали все. Бабушки ловили его у магазина и рассказывали про коз, мужики советовались про поросят, а одна хозяйка двух коров третий год звала его на пироги и третий год получала вежливый отказ. Про Милану он думал так: хорошая, умная, городская, ей с ним скучно. Про маму он думал так: ну пусть.
Милана жила гаммами, этюдами Черни, отчётными концертами и учениками, у которых то руки холодные, то мама недовольна. Возвращалась домой в девятом часу, ела стоя, засыпала над нотами. Про Всеволода она думала так: хороший, надёжный, деревенский, ему с ней скучно. Про маму она думала так: ну пусть.
А в середине октября, в субботу, случилось то, чего на обороте расписания не было.
В девять утра Фаине Гавриловне позвонил сын, сказать, что сегодня не приедет: в Заречье ждали отёла у двух коров сразу. Фаина Гавриловна выслушала и сказала:
— Сева. У меня антресоль оторвалась. Держу её шваброй. Срочно.
— Мам, — сказал Всеволод.
— Шваброй держу, Сева. Руки уже не держат. И по дороге купи сметаны двадцатипроцентной, два лимона и пачку сухих дрожжей.
Через пятнадцать минут Клара Семёновна позвонила дочери, которая в эти выходные домой не собиралась вовсе.
— Милочка, у меня пробки выбило, сижу без света, холодильник течёт, всё пропадёт, — сказала Клара Семёновна. — Приезжай, пожалуйста. И по дороге возьми сметаны двадцатипроцентной, два лимона и пачку сухих дрожжей.
Милана не стала спрашивать, при чём тут дрожжи. Отменила двух учеников и поехала на одиннадцатичасовом автобусе.
Всеволод полтора часа уговаривал соседа посидеть при коровах и поехал на «Ниве».
На въезде в город есть только один большой магазин, который работает в выходные. Без двадцати два Всеволод поднимался по лестнице на третий этаж с полиэтиленовым пакетом, сквозь который просвечивали два лимона. На площадке между вторым и третьим этажом, у окна с алоэ, он догнал Милану. У неё в руке был точно такой же пакет. Сквозь него просвечивали два лимона.
Они остановились. Посмотрели на пакеты. Потом друг на друга.
— Сметана двадцать процентов? — спросила Милана.
— И дрожжи, — ответил Всеволод. — Сухие. А у вас что случилось?
— Пробки выбило. Холодильник течёт. А у вас?
— Антресоль. Мама держит её шваброй.
Наверху, на третьем этаже, тихо щёлкнул дверной глазок. Потом второй, напротив.
Всеволод посмотрел наверх, потом на Милану, и молча показал пальцем вниз. Они спустились на один пролёт, к почтовым ящикам, где глазки уже ничего не видят и ничего не слышат.
— Кран, — сказала Милана, загибая палец.
— Билеты, — сказал Всеволод.
— Кот.
— Балкон.
— Очки.
— Антресоль, — сказал Всеволод. — А теперь у обеих сразу пожар, и обеим нужны лимоны.
— Они, наверное, пирожки с лимоном собрались печь, — сказала Милана. — Вдвоём. С нами. Для настроения.
Всеволод поставил пакет на батарею и потёр лоб.
Где-то наверху одна из матерей на цыпочках прошла от двери к кухне и обратно.
— Полгода, — сказал Всеволод. — Вы знали?
— С крана догадывалась, — призналась Милана. — Маму выдаёт голос. Когда она врёт, она говорит «Милочка».
— А моя, когда врёт, говорит как по громкой связи. «Вода. Срочно». Как будто поезд отправляется.
Милана засмеялась первой, он следом, оба зажимали рты, чтобы наверху не услышали. Потом Милана перестала смеяться и сказала задумчиво:
— А знаете что, Всеволод. Давайте их напугаем.
— Чем?
— Успехом.
План придумали тут же, у почтовых ящиков, за десять минут. Матери должны были получить ровно то, чего добивались, и сразу больше, чем хотели. Клара Семёновна панически боится деревни, коров и того, что дочь уедет дальше автостанции. Фаина Гавриловна не представляет субботы без того, чтобы сын не приехал, не поел и не починил что-нибудь, даже если ничего не сломано.
— Значит, так, — сказала Милана. — Мы вместе. Давно. Я переезжаю к вам в Заречье, у вас там школа есть?
— Есть. Музыкального работника второй год ищут.
— Отлично. Я ухожу в сельскую школу. А по субботам мы теперь ездим друг к другу, а к мамам раз в месяц. Нам некогда, у нас своя жизнь.
— Жестоко, — сказал Всеволод с уважением.
— Полгода кранов, — напомнила Милана.
— А если спросят, с каких пор «давно»?
Милана подумала.
— Вы в какой садик ходили?
— В «Ромашку». На Привокзальной.
— И я в «Ромашку». Скажем, что с детского сада. Пусть попробуют проверить.
Всеволод сказал, что это уже наглость. Милана ответила, что наглость будет, когда матери сломают лифт в пятиэтажке без лифта. Он взял оба пакета, она взяла его под руку, и они пошли наверх.
Двери открылись одновременно, раньше, чем они успели позвонить.
Стол накрыли у Фаины Гавриловны, хотя день был чётный. Антресоль висела на месте, как висела сорок лет, а у Клары Семёновны, если верить ей самой, свет «дали прямо сейчас, вот только что». На столе под оранжевым абажуром с бахромой стояло блюдо пирожков, румяных, с капустой и с яйцом, ещё тёплых. Лимоны и дрожжи, как стало понятно, были нужны только для того, чтобы у детей оказались одинаковые пакеты. Это потом признала Клара Семёновна: «Для правдоподобия».
Посреди стола стояли две одинаковые фарфоровые чашки, которые Клара Семёновна полгода носила через площадку из своего старого сервиза, белые с тонким золотым ободком. Стояли они ручками друг к другу. Это Клара Семёновна так ставила всегда, полгода подряд: по её примете, если чашки повернуть ручками друг к другу, у людей завяжется разговор. Полгода разговор не завязывался, и полгода в этих чашках остывал чай.
Всеволод сел. Милана села рядом, ближе, чем садилась все эти полгода. Матери переглянулись.
— Мама, — сказал Всеволод и взял Милану за руку. — Клара Семёновна. Мы хотели вам сказать. Раз уж вы так старались.
Фаина Гавриловна выпрямилась, как за кассой перед проверкой. Клара Семёновна прижала к груди полотенце.
— Мы вместе, — сказала Милана. — И уже давно.
Клара Семёновна ахнула и села мимо табуретки, хорошо, что Фаина Гавриловна успела подставить ей стул. Обе матери заговорили одновременно, перебивая друг друга, что они так и знали, что видно было сразу, с крана ещё видно было. Клара Семёновна стала вытирать глаза полотенцем. Фаина Гавриловна потянулась за графинчиком с наливкой.
— И мы всё решили, — продолжил Всеволод. — Милана переезжает ко мне в Заречье. В школе как раз нужен музыкальный работник.
Полотенце замерло у глаз Клары Семёновны.
— Куда? — переспросила она.
— В Заречье, мам, — ласково сказала Милана. — Там хорошо. Коровы. Сева говорит, у соседки две, она мне молоко носить будет. Пианино, правда, придётся продать, в казённый дом не влезет. Буду на баяне в школе.
— На баяне, — повторила Клара Семёновна шёпотом.
— И по субботам мы теперь друг к другу, — добавил Всеволод. — Я к ней в город, она ко мне в Заречье. А к вам раз в месяц. Уж не обижайтесь. Своя семья, сами понимаете.
Фаина Гавриловна поставила графинчик обратно, так и не налив.
— Раз в месяц, — сказала она. — А кран?
— Какой кран, мам?
— Любой. Который сорвёт.
— Сантехника вызовешь. Ты сама всегда говорила, что пора жить своей жизнью.
Наступила тишина. Было слышно, как в комнате тикают ходики и как на подоконнике у Клары Семёновны, через площадку, орёт запертый Напёрсток. Матери смотрели друг на друга так, как смотрят люди, которые полгода тянули на себя тяжёлую дверь, а она вдруг открылась сама и сразу настежь.
— Вы это… — начала Клара Семёновна и откашлялась. — Вы не торопитесь. Присмотритесь друг к другу. Полгода — это разве срок?
— Мама, ты полгода говорила, что срок, — напомнила Милана.
— Я говорила про подкладку!
Фаина Гавриловна сощурилась. Тридцать один год ей врали в окошко кассы про потерянные билеты, про детей, которым будто бы нет пяти лет, и про бабушку при смерти в Воронеже. Она слушала эту ложь всю жизнь и умела находить в ней слабое место.
— А с каких это пор у вас «давно»? — спросила она.
— С детского сада, — не моргнув, сказал Всеволод. — С «Ромашки».
— Не могли вы с детского сада, — отрезала Фаина Гавриловна. — Ты в девяностом в старшей группе был, а Милане два года, она в ясельной. Ясли в другом крыле, вход отдельный. Вас и не видел никто вместе.
— А вот могли, — сказала Милана, которая понятия не имела, могли или нет.
— Клара, — сказала Фаина Гавриловна, не отводя глаз от сына. — У тебя же фотография была. Общая. Где весь садик у крыльца.
Клара Семёновна, кажется, только этого и ждала. Она сходила к себе через площадку, вернулась с толстым альбомом в бархатной обложке и вытащила снимок, большой, чёрно-белый, с уголками, подклеенными пожелтевшим скотчем. Внизу ручкой было написано «Ромашка, июнь 1990».
На снимке у крыльца с резными столбиками стоял весь садик, человек шестьдесят. Старшие в три ряда, на скамейках и за скамейками. Воспитательницы по краям, в белых халатах. Самых маленьких, ясельных, посадили на траву впереди.
Фаина Гавриловна надела очки и наклонилась, готовая победить.
И замолчала.
В самом нижнем ряду, с краю, где ясельная группа заканчивалась, а старшая ещё не начиналась, стоял мальчик лет пяти. Шорты на лямках, сандалии, уши как ручки у сахарницы. Одной рукой он держал за руку крохотную девочку в панамке. Девочка явно только что ревела: лицо было мокрое и сморщенное. Другую руку мальчик протягивал ей, и в ней было что-то маленькое, квадратное, в фантике.
— Это Сева, — сказала Фаина Гавриловна очень тихо. — Это его шорты. Я на них сама лямки перешивала.
— А это Мила, — сказала Клара Семёновна ещё тише. — Панамка моя. Из обрезков крепдешина, я её за вечер сшила.
Все четверо наклонились над снимком так низко, что чуть не стукнулись лбами.
Всеволод смотрел на фотографию долго. Потом потёр переносицу.
— Я ведь это помню, — сказал он медленно. — Нас фотограф строил, а малявка из яслей ревела, не переставая. Воспитательница меня поставила рядом. Сказала: ты большой, держи её, пусть успокоится. Я держал, она ревела. Тогда я ей отдал конфету. «Мишку на Севере». Мне её мама утром в карман положила, за фотографию. Единственную.
Клара Семёновна уронила полотенце.
— Так это ты, — сказала она. — Господи. Она тогда весь вечер мне про мальчика рассказывала. Мальчик, мальчик, конфета, мишка. Фантик выбросить не дала. Он у меня до сих пор в коробке лежит, с её распашонками и с первыми нотами.
Милана медленно повернулась к Всеволоду. Руку свою из его руки она так и не забрала, хотя спектакль, по-хорошему, можно было уже заканчивать.
— Значит, я вам должна конфету, — сказала она.
— Тридцать шесть лет как, — сказал Всеволод. — С процентами.
Тем вечером Всеволод повёз Милану в областной центр на «Ниве», хотя у него в Заречье были две коровы на отёле, а у неё автобус в девять. Матери стояли у окна и смотрели, как машина выезжает со двора.
— Клара, — сказала Фаина Гавриловна. — А если это правда? Про Заречье?
— Пианино продавать, — сказала Клара Семёновна и всхлипнула.
Следующий месяц стал для матерей самым нервным за полгода. Краны больше не ломались. Клара Семёновна звонила дочери по пятницам и говорила, что приезжать совсем не обязательно, свет есть, холодильник работает. Фаина Гавриловна велела сыну сидеть при коровах. Дети всё равно приезжали, вдвоём, в одну субботу, на «Ниве», пили чай и уезжали вместе. Про Заречье и пианино не говорили ни слова. Матери не знали, радоваться им или пугаться, и на всякий случай делали и то и другое.
Сознались дети в конце ноября, на кухне у Фаины Гавриловны.
— Мам, про переезд мы пошутили, — сказала Милана. — Вы нас полгода разыгрывали, а мы вас месяц. Пианино никто не продаёт. Баяна у меня нет.
— Ох, — сказала Клара Семёновна и перекрестилась. — А остальное?
Милана посмотрела на Всеволода. Всеволод посмотрел в чашку.
— А остальное нет, — сказала Милана.
Фаина Гавриловна сняла со стены над холодильником старое расписание пригородных, перевернула и аккуратно, в столбик, вписала на обороте: «Прибытие С. и М.: суббота, 11:00». Подумала и вернула на место сердечко, которое когда-то сама зачеркнула.
Фотографию из «Ромашки» Клара Семёновна вставила в рамку и повесила в прихожей. Рядом, под стекло, положила фантик от «Мишки на Севере».
Чашки на столе в тот вечер стояли ручками друг к другу. Поставил их так Всеволод, а Клара Семёновна сделала вид, что не заметила. И впервые за полгода обе допили до дна.
Провожая их до двери, Клара Семёновна задержала взгляд на спине Всеволода.
— Сорок восьмой, рост третий, — пробормотала она. — А пиджак тебе в спине велик. Сниму-ка я с тебя мерку как следует.
— Клара, — строго сказала Фаина Гавриловна. — Не торопи.
— Я ничего не тороплю, — сказала Клара Семёновна. — Я пиджак ушью. Пиджак, Фаина, это тоже срок.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
