Двадцать три года золовка дарила невестке на Новый год одно и то же: шерстяные перчатки. Всегда одного размера.
Поссорились они в две тысячи втором, на поминках свекрови. Слово за слово, потом одна фраза про квартиру, и всё. С того дня Тамара с Любой не разговаривали двадцать три года.
Не ругались, не выясняли отношений, не втягивали родню. Просто перестали.
Виделись только за общим столом: у мужа Любы на дне рождения и на Новый год. Здоровались кивком. Передавали друг другу салат молча. Мужчины делали вид, что так и надо.
И каждый Новый год Тамара приносила ей пакет.
Внутри всегда лежали перчатки. Шерстяные, с начёсом, размер один и тот же, менялся только цвет.
Люба открывала этот пакет уже дома. Смотрела и убирала в коробку на антресолях, не распаковывая. Она была уверена, что это издёвка. Тихая, интеллигентная, на глазах у всей семьи: держи, мол, грейся.
Муж отмахивался:
— Ну Томка такая. Не бери в голову.
Люба брала. Двадцать три года брала.
К прошлому декабрю в коробке лежали двадцать три пары. Серые, синие, две чёрные, бордовые, зелёные с косичкой, коричневые, снова серые.
Тамары не стало в марте. Сердце, скорая, полтора часа.
Квартиру разбирали в мае, вдвоём с мужем. Люба взялась за шкаф в спальне.
На верхней полке, за стопкой постельного белья, лежал магазинный пакет. Новый, ещё с биркой. Внутри были перчатки: тёмно-серые, с начёсом, того же размера. И чек, пробитый третьего декабря.
Двадцать четвёртая пара. Купленная третьего декабря и никому не отданная: на тот Новый год Тамара не приехала, лежала с давлением, и пакет остался в шкафу.
Под пакетом лежала общая тетрадь в клетку.
На первой странице шёл список. Год, цвет, магазин. Две тысячи третий, серые, «Галантерея» на Пушкина. Две тысячи четвёртый, синие, там же. Дальше, дальше, дальше, до прошлого года.
Двадцать три строчки. Ни один цвет не повторялся.
Люба села на пол у шкафа и позвала мужа.
Он читал список долго, шевеля губами. Потом сказал:
— А я помню, откуда это.
И рассказал.
В тот самый вечер две тысячи второго, до ссоры, когда все ещё сидели за столом и вспоминали мать, Люба грела руки о чашку и сказала кому-то через стол: «У меня вечно руки мёрзнут, хоть в перчатках дома сиди».
Через час они с Тамарой поругались.
А в декабре появился первый пакет.
Просить прощения золовка не умела. Разговаривать после того, что было сказано, тоже не могла. Она нашла третий способ: раз в год приносить в дом человеку, которого обидела, ту единственную вещь, о которой тот при ней обмолвился.
И вести список, чтобы не повториться. Чтобы каждый раз это был всё-таки подарок, а не отписка.
Люба достала с антресолей коробку и пересчитала пары. Двадцать три. Двадцать четвёртая лежала рядом, в пакете с биркой.
Ни одну она за все годы так и не надела.
Первую пару она распаковала в ноябре, когда похолодало. Серые, две тысячи третьего года, с той самой «Галантереи» на Пушкина, которой давно уже нет.
Шерсть слежалась, но перчатки оказались впору.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
