Двадцать лет свекровь ни разу не села в машину к собственному сыну.
Первую машину Игорь купил в двадцать пять — подержанную «шестёрку» вишнёвого цвета, за которую копил три года.
Он обзвонил всех. Катал соседей по двору, возил на дачу Катину маму, отвозил друзей в аэропорт в пять утра.
Мать отказалась.
— Я автобусом, — сказала Нина Петровна.
Он решил, что она стесняется. Или боится помять чужое сиденье, как боятся люди её поколения.
Через месяц предложил снова. Потом ещё раз.
До поликлиники она ездила автобусом с двумя пересадками. На кладбище к мужу — на такси, всегда сама вызывала. Из магазина шла пешком, полтора километра в горку, с двумя сумками.
— Мам, ну я же в двух шагах живу. Позвоните — заберу.
— Не надо, Игорёк.
Первые годы он злился по-настоящему.
— Она меня за мальчишку держит, — говорил он Кате вечером. — Двадцать пять лет мужику, права десять лет, а она в автобус.
Катя думала иначе. У Нины Петровны всё было такое: она не пользовалась микроволновкой, не садилась спиной к окну и не ела на ходу. Ещё одна причуда, что тут разбирать.
Машины у Игоря менялись. «Шестёрка», потом «девятка», потом подержанная иномарка, потом новая, уже в кредит.
Мать не села ни в одну.
Лет через десять они перестали это обсуждать. Двадцать лет — это уже не странность, а привычка, а привычки в семьях не обсуждают.
В позапрошлом ноябре Нине Петровне стало плохо дома.
Катя была у неё, услышала грохот в кухне и вызвала скорую. Диспетчер сказал: ждите, бригада освободится минут через сорок.
Игорь приехал через двенадцать минут.
Он не стал ничего предлагать и спрашивать. Просто поднял мать на руки, вынес во двор и посадил на переднее сиденье.
Она села.
Сама нашла ремень, пристегнулась, поправила его на плече. И сказала:
— Ты только медленно, Игорёк.
Он ехал медленно. Сорок километров в час по пустой улице, и всю дорогу смотрел на неё краем глаза.
В приёмном покое их посадили в коридор и велели ждать.
Нина Петровна сидела прямо, держась за сумку, и вдруг сказала:
— Ты знаешь, что отец не от сердца умер?
Игорь повернулся к ней.
Отца он не помнил совсем — тому было тридцать два, а Игорю три года. Всю жизнь ему говорили: сердце. Приступ, скорая не успела, бывает.
— Он на трассе разбился, — сказала мать. — Под Клином. Мы с работы ехали, в пятницу, дождь был.
— Мы?
— Я в машине была. — Она смотрела прямо перед собой, на стену. — На заднем сиденье, задремала. Мне ничего, синяки да ключица.
Игорь молчал.
— Мне свекровь тогда сказала: не смей мальчику говорить. Пусть думает, что болезнь. Я и не сказала.
Она наконец повернулась к нему.
— А в машину я с тех пор садилась четыре раза. Три раза в такси, когда совсем никак. И сегодня.
Он сидел и складывал двадцать лет.
Все эти автобусы с двумя пересадками. Полтора километра в горку с сумками. Такси на кладбище — потому что чужой водитель, чужая машина, и если что случится, то только с ней.
— Мам. Почему вы не сказали?
— Так ты бы возить перестал, — ответила Нина Петровна. — Ты ж мнительный, весь в отца. Зачем тебе это в голове.
Обошлось. Давление, обезвоживание, две недели дома.
Теперь она ездит с ним.
Только на переднем сиденье, всегда пристёгнутая, и всегда говорит одно и то же, когда он трогается:
— Ты только медленно, Игорёк.
Он и едет медленно.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
