Двадцать лет подряд муж брал неделю отпуска в сентябре и уезжал один. Каждый год в одно и то же место.
Ирина с Павлом поженились в девяносто девятом.
Первый раз он уехал в две тысячи третьем. Сказал просто: надо съездить, на неделю, один.
Ирина тогда не придала значения. Мало ли у человека дел.
На третий год она спросила прямо.
— К Тихоновне, — ответил Павел. — Учительница моя. Померла давно.
Больше он ничего не объяснил, а она не стала настаивать. Тогда казалось, что это разговор на потом.
«Потом» растянулось на двадцать лет.
Каждый сентябрь повторялось одно и то же. Он брал неделю, грузил в багажник инструмент, покупал в строительном что-то тяжёлое и уезжал. Возвращался через семь дней с обгоревшей шеей и стёртыми ладонями.
Первые годы Ирине было плохо.
Она думала ровно то, что на её месте подумала бы любая. Подруга Света в две тысячи восьмом прямым текстом сказала: там баба, это ясно как день, поезжай следом и посмотри.
Ирина не поехала.
Зато однажды ночью взяла его телефон.
Ничего не нашла. Ни переписок, ни звонков, ни фотографий. В галерее лежали только дом, крыша, забор и снова крыша, снятые с одного и того же угла в разные годы.
От этого стало не легче, а страннее.
Она перестала спрашивать.
Дети выросли и разъехались, они с Павлом отметили двадцать лет вместе, потом двадцать пять, а сентябрьская неделя никуда не делась. Он уезжал так же буднично, как ходят на работу.
В двадцать четвёртом Ирина просто села в машину.
Утром, когда он вышел с сумкой, она уже сидела на пассажирском сиденье, одетая, с термосом.
Павел постоял, посмотрел на неё через лобовое стекло и ничего не сказал. Сел за руль и поехал.
Дорога заняла шесть часов. Последние двенадцать километров шли по грунтовке через лес, и Ирина всю эту тряску молчала, потому что говорить было страшно.
Деревня оказалась крошечной. Позже она узнает, что зимой там живут одиннадцать человек.
Дом стоял третьим с краю.
И он был совершенно не такой, каким Ирина его представляла. Новая крыша. Свежий тёс на пристройке. Крашеный забор, скошенная трава, сложенные под навесом дрова.
За домом явно следили. Много лет и всерьёз.
Павел открыл дверь своим ключом.
Внутри было чисто, сухо и тепло, хотя топили тут в последний раз год назад. Печь побелена. Половики выбиты. На столе клеёнка, на окне занавеска.
Ирина прошла в комнату и остановилась.
Кровать была застелена свежим бельём. На гвозде у двери висел женский халат, новый, с неснятой биркой. Её размера.
На полке лежала нераспечатанная зубная щётка.
И книга. Та самая, про которую она однажды, лет пятнадцать назад, за новогодним столом сказала, что всё собирается прочитать и никак не соберётся.
Ирина села на кровать.
Павел стоял в дверях и вертел в руках ключ.
— Я всё думал, доделаю крышу и позову, — сказал он.
Потом сел рядом и рассказал то, чего она за двадцать пять лет не знала.
Мать его в семьдесят восьмом надолго легла в больницу. Сначала на несколько месяцев, потом ещё раз. Отца у Павла не было вовсе.
Все эти месяцы, две зимы подряд, он прожил вот в этой комнате, у своей учительницы Марии Тихоновны.
Она кормила его, проверяла у него уроки, шила ему форму и никому в деревне не давала называть его сиротой.
Своих детей у неё было двое, и обоих она пережила.
Мария Тихоновна умерла в две тысячи одиннадцатом. Дом остался никому. По документам он до сих пор ничей, и оформить его Павел не пытался ни разу.
Он просто каждый сентябрь приезжает и не даёт ему упасть.
— А почему меня-то не звал? — спросила Ирина.
Павел долго молчал.
— Стыдно было, — сказал он наконец. — Ты городская. У нас тут сортир на улице был до восемнадцатого года. Я думал, доделаю и позову. А потом крыша потекла. Потом веранда.
Он усмехнулся.
— Двадцать лет доделывал.
Обратно они ехали молча, но это было уже другое молчание.
Теперь они ездят туда вдвоём, каждый сентябрь.
В прошлом году Павел наконец взялся за крыльцо.
А халат так и висит на своём гвозде, только бирку с него срезали.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
