Марина зашла в гараж за банкой краски и задержалась там дольше, чем собиралась.
Удочки стояли в углу, у стены с полками, три штуки в брезентовом чехле. Она их не трогала никогда — это была не её территория.
А тут потрогала.
Чехол был сухой. Не «высох за неделю», а сухой насквозь, как тряпка, которую год не разворачивали. На катушке лежала пыль — ровным серым слоем, без единого следа пальца.
Марина постояла, потом присела на ящик из-под инструментов.
Сергей уезжал по субботам в пять утра. Два года подряд. Уходил тихо, чтобы не будить, брал термос, оставлял записку на кухне: «На рыбалку. К семи буду».
К семи и был. Уставший, с обветренным лицом, пахнущий не рыбой, а чем-то пыльным.
Рыбу привозил редко. Говорил: не клевало.
Она и не спрашивала — ну не клевало и не клевало, у мужиков это святое.
Вечером она вернулась в дом и посмотрела на него по-другому.
Он сидел на кухне, ел суп и рассказывал что-то про соседа. Руки у него были в мелких ссадинах, и Марина впервые задумалась, откуда они у человека, который сидит с удочкой.
Она перебрала в голове всё, что перебирают в таких случаях. И не нашла ни одной зацепки: телефон он не прятал, домой приходил вовремя, деньги не пропадали.
Именно это и было странно. Деньги не пропадали. Но и не появлялись.
В субботу она встала вместе с ним. Сделала вид, что спит, дождалась, пока хлопнет калитка, оделась и вышла к машине подруги, которую попросила накануне.
Ехала на расстоянии, боялась потерять.
Он свернул не к реке.
Он свернул в промзону, проехал мимо шлагбаума, как свой, и остановился у длинного серого склада с открытыми воротами.
Марина заглушила мотор.
Через минуту Сергей вышел из ворот. В рабочих перчатках, в чужой синей куртке с чужой фамилией на спине. Он катил перед собой тележку с коробками.
И это было не в первый раз — это было видно по тому, как ему кивнул мужик у ворот.
Она просидела в машине сорок минут.
Потом вышла и пошла к воротам.
Сергей увидел её от рампы. Поставил тележку. Снял перчатки. И у него сделалось лицо человека, которого поймали не на плохом, а на стыдном.
— Марин, — сказал он. — Ты только не с ходу.
— Я не с ходу, — ответила она. — Я два часа тут сижу.
Они отошли к забору. Он вытер руки о джинсы и начал не с начала.
— Это не то, что ты подумала.
— Я уже ничего не думаю, — сказала Марина. — Я просто хочу знать, почему ты два года врёшь мне про рыбу.
Сергей помолчал.
— Потому что твой отец попросил.
Она не поняла. Переспросила.
И тогда он рассказал.
Два года назад Лидию Степановну — мать Марины — увезли с болями в животе, и в областной больнице сказали: оперировать надо, но не здесь, и не бесплатно, и не через полгода, а сейчас.
Марине тогда не сказали ничего. Сказали: «положили на обследование, всё нормально».
Николай Петрович, её отец, взял кредит. Триста восемьдесят тысяч.
Он был уверен, что потянет: работал сторожем на два объекта, плюс пенсия. Четырнадцать тысяч в месяц — ну, ужмёмся.
А через четыре месяца один объект закрыли.
— Он пришёл ко мне, — сказал Сергей. — Не занять пришёл. Просто пришёл. Сел вот так же, у забора, и молчал минут десять.
Потом сказал одну фразу: «Марине не говори. Она будет всё бросать и продавать. Она такая».
Она такая. Тут он был прав.
Сергей посчитал. Своей зарплаты на два платежа не хватало — ни на его, ни на тестев. Кредит на себя тесть переоформлять отказался наотрез.
Тогда он нашёл склад.
Суббота — смена с шести до семи. Три с половиной тысячи за выход. Четыре субботы в месяц — четырнадцать тысяч. Ровно платёж.
Ни рубля из этих денег в дом не заходило. Он снимал их в банкомате у склада и вечером того же дня клал на счёт тестя.
— А удочки? — спросила Марина. Почему-то именно это.
— А удочки я в первый месяц брал, — сказал Сергей. — Возил в багажнике. Потом перестал. Понял, что ты в гараж всё равно не заходишь.
Она заходила. Один раз за два года. За банкой краски.
Марина стояла у забора промзоны, смотрела, как из ворот выкатывают паллеты, и считала.
Два года. Двадцать четыре месяца. Девяносто шесть суббот.
Девяносто шесть раз человек вставал в пять утра, чтобы восемь часов таскать коробки, а потом приехать домой и сказать: «Не клевало».
— Почему ты мне-то не сказал? — спросила она.
Сергей пожал плечами.
— Сначала обещал. А потом уже поздно было. Знаешь, как бывает: месяц не сказал, три не сказал, а на восьмом уже не соврать, а признаться надо.
Домой они поехали порознь: он на своей, она с подругой.
Вечером Марина позвонила отцу.
Николай Петрович долго не брал трубку. Потом взял и сразу всё понял по её молчанию.
— Значит, узнала, — сказал он.
— Пап.
— Не начинай, — перебил он. — Мать жива. Всё остальное — мелочи.
Она положила трубку и села на кухне, где два года подряд по утрам лежала записка «На рыбалку».
Кредит они закрыли в декабре — втроём, уже в открытую, и последний платёж внесли на месяц раньше срока.
Весной Марина сама достала из гаража чехол, вытряхнула из него пыль и положила удочки в багажник.
— Куда? — спросил Сергей.
— На рыбалку, — сказала она. — Настоящую. Я с тобой.
Он засмеялся и не стал спорить.
Клевало, кстати, отвратительно. Три подлещика на двоих за полдня.
Дома Марина сфотографировала этот улов и отправила отцу. Без подписи.
Николай Петрович ответил через минуту, тоже без подписи: одно слово — «Молодцы».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
