В первый раз это случилось в среду, в середине июня, без двадцати двенадцать ночи. Зоя Павловна как раз выключила свет на веранде и стояла у окна с кружкой остывшего чая. В садовом товариществе «Ивушка» в такое время уже спят все, кроме лягушек в канаве и чьего-то холодильника, который гудит на всю Третью линию.
И тут над посёлком закричали.
Высокий голос, протяжный, с надрывом в самом конце. Будто кто-то набрал полную грудь воздуха и отдал его весь, до донышка, в одно слово. Зоя Павловна разобрала его сразу: «По-мо-ги-и-и!» Потом ещё раз, чуть ниже. Потом стало тихо, и даже лягушки замолчали.
Тридцать восемь лет Зоя Павловна просидела на междугородной телефонной станции. Через её наушники прошли десятки тысяч голосов: пьяные, плачущие, сонные, злые, голоса, которые звонили в три часа ночи из Норильска сказать, что родилась дочка. Она по одному «алло» угадывала, кто звонит, мужчина или женщина, старый или молодой, трезвый или не очень. Ошибалась редко. На станции её так и звали: «Зоя-слух».
Сейчас этот слух говорил ей одно. Кричала женщина. Молодая. И ей было плохо.
Она поставила кружку мимо стола, подхватила её у самого пола и пошла за телефоном.
Юрий Алексеевич жил через два участка, в доме с зелёной крышей. Он сорок лет отработал дежурным электриком на ТЭЦ и привык, что ночью звонят только по делу. Трубку взял после второго гудка.
— Юра, ты слышал? — спросила Зоя Павловна.
— Слышал, — ответил Юрий Алексеевич. Голос у него был совсем не сонный. — Я уже ботинки обуваю.
Через пять минут они стояли у её калитки. Юрий Алексеевич держал свою знаменитую «фару», самодельный фонарь на аккумуляторе от мотоцикла, которым он в августе высвечивал соседям яблоки на макушках. Зоя Павловна взяла обычный налобный фонарик внука, тот самый, с резинкой, натирающей лоб.
— Откуда кричали? — спросил Юрий Алексеевич.
— От речки, — уверенно сказала Зоя Павловна. — Справа. Где тополя.
Они пошли по Третьей линии к реке. Фонари выхватывали из темноты то бочку с дождевой водой, то сохнущее на верёвке полотенце, то белую кошку Кузнецовых, которая шарахнулась под крыльцо. Пахло скошенной травой и дымом от чьего-то вечернего мангала. Над рекой стоял туман, низкий, по колено.
У последнего забора Юрий Алексеевич остановился, набрал воздуха и гаркнул в темноту так, что у Зои Павловны заложило ухо:
— Эй! Есть кто? Отзовитесь!
Секунды три было тихо. А потом над посёлком снова закричали. Только теперь не от реки, а сзади, откуда-то из середины товарищества. Громко, отчаянно, с тем же надломом на конце.
Зоя Павловна схватила соседа за рукав.
— Юра. Она там. Она у нас за спиной.
Они почти бегом вернулись к центральной площадке, где стоит водонапорная башня, доска объявлений и лавка, на которой по субботам сидит председательша с тетрадкой взносов. Посветили во все стороны. На лавке лежала забытая кем-то панама. В канаве журчала вода. Пустой двухэтажный дом Котельниковых, старый, ещё дедовский, с высокой крышей, темнел над площадкой, как корабль. Котельниковы в этом году не приезжали, у них в городе родилась внучка.
— Девушка! — позвала Зоя Павловна, и голос у неё дрогнул. — Вы где? Мы вам поможем!
Тишина.
Они обошли площадку, заглянули за башню, посветили в заросший малинником проход между участками. Юрий Алексеевич даже залез на штабель досок у ворот, чтобы посмотреть поверх заборов. Никого. Ни шагов, ни шороха, ни света в окнах. Только где-то на Пятой линии залаяла собака и тут же бросила, будто передумала.
Без двадцати два они стояли у калитки Зои Павловны и молчали.
— Лиса это, Зой, — сказал наконец Юрий Алексеевич. — Лисы так орут, я слышал. Как баба, которую режут.
— Юра, — ответила Зоя Павловна очень спокойно. — Я тридцать восемь лет на линии. Я лису от женщины отличу. Это женщина. И она кричала «помогите».
Юрий Алексеевич ничего не сказал. Он только посветил «фарой» вверх, на тёмные макушки тополей у реки, потом опустил фонарь и пошёл к себе.
Зоя Павловна в ту ночь не спала до рассвета. Сидела на веранде в пальто поверх ночной рубашки и слушала. Но больше никто не кричал.
К обеду четверга про крик знала вся Третья линия, а к вечеру и все остальные. Костя, тридцатичетырёхлетний программист, который второе лето снимал домик у реки и работал прямо из гамака, создал в телефоне общий чат и назвал его «Ивушка. Ночь». За час туда вступили сорок два человека. Ещё через час там было триста сообщений.
Слышали крик, как выяснилось, многие. Одни просыпались и думали, что приснилось. Другие решили, что это у соседей телевизор. Председательша, женщина решительная, написала, что слышала крик ещё в воскресенье, но подумала на молодёжь у реки.
Версий набралось шесть.
Юрий Алексеевич стоял на своей лисе. Костя полистал телефон и вежливо ответил, что лисы действительно кричат почти человеческим голосом, но делают это зимой, в январе и феврале, когда у них свадьбы. В июне лиса сидит с лисятами в норе и помалкивает. Юрий Алексеевич прислал в ответ смайлик с поджатыми губами и больше в обсуждение не вступал.
Кто-то предложил сову. Кто-то вспомнил подростков с Пятой линии, у которых есть колонка размером с чемодан. Подростки обиделись и сообщили через маму, что в среду в одиннадцать они уже были в городе. Кто-то написал, что надо проверить старый пруд за полем, мало ли. Тётя Маша с Первой линии предположила, что это муж запер жену на улице, такое бывает, и предложила пройтись по участкам с вопросами. Это предложение молча не поддержал никто.
Зоя Павловна в чате написала один раз, коротко: «Это женщина. Голос молодой. Ей плохо».
После этого шутить перестали.
Днём в «Ивушке» шла обычная дачная жизнь, только все то и дело поглядывали на небо, будто крик мог упасть оттуда средь бела дня. Зоя Павловна вышла к грядкам и увидела, что клубника, первая, крупная, которую она берегла к приезду внука, исклёвана. Не съедена целиком, а именно поклёвана, у каждой ягоды аккуратная ямка. Она решила, что дрозды. У Юрия Алексеевича кто-то выдернул половину гороха вместе с усиками и рассыпал по дорожке. А Костя сфотографировал на мокром песке у своего крыльца следы: три длинных пальца вперёд, как у курицы, только раза в два больше.
— Это ж какая курица, — сказал Юрий Алексеевич, разглядывая фото.
— Такая, что горох у тебя повыдёргивала, — ответила Зоя Павловна.
Связать эти три вещи с криком в тот день не додумался никто. Все искали женщину.
Во вторую ночь на центральной площадке собралось двенадцать человек. Пришли с фонарями, кто-то с термосом, Гриша с Пятой линии, крановщик, огромный и добродушный, принёс верёвку и багор на всякий случай. Председательша составила списки. Поделились на три группы: одна к реке, одна к старому пруду за полем, одна по линиям. Договорились созваниваться, если что.
В половине двенадцатого крик раздался снова.
Сначала один раз, потом сразу второй. Громкий, высокий, и такой жалобный, что председательша перекрестилась. Звук шёл откуда-то сверху и сбоку, и каждый показал рукой в свою сторону. Костя показал на реку. Гриша на поле. Тётя Маша на собственный дом.
Группы разошлись. По «Ивушке» поплыли огоньки фонарей, заскрипели калитки, загавкали все собаки сразу.
Дальше начинается то, что потом в посёлке рассказывали с хохотом, а тогда было совсем не смешно. Каждый раз, когда кто-нибудь из поисковиков набирал воздуха и кричал в темноту «Отзовитесь!» или «Где вы?», через несколько секунд ему отвечали. Отчаянно, во весь голос, «по-мо-ги-и-и». Но всякий раз с другой стороны. Группа у реки кричала, им отвечали из центра. Группа в центре кричала, им отвечали со стороны реки. Тётя Маша на Первой линии крикнула «Женщина, вы живы?», и ей ответили так громко и так близко, что она села прямо на грядку с луком.
Гриша, который шёл с группой вдоль поля, вдруг остановился и побелел.
— Слышали? — шёпотом спросил он. — Она кричит «Гри-ша».
Все прислушались. Крик повторился.
— Ну да, — растерянно сказал кто-то. — Вроде бы «Гриша».
Гриша трясущимися пальцами набрал жену. Жена была в городе, в квартире, и спала. Трубку она взяла с пятого гудка и выслушала мужа молча. Потом сказала одну фразу, которую Гриша пересказывать отказался, и отключилась. До утра Гриша ходил с лицом человека, которому завтра предстоит долгий разговор.
Костя тем временем шёл вдоль реки и считал. У него была такая привычка, всё записывать. В час ночи он остановил свою группу у тополей и сказал:
— Смотрите. Она кричит только тогда, когда кричим мы. Или когда мы светим. Я восемь раз проверил.
— Так это хорошо, — сказала председательша. — Значит, слышит нас. Значит, в сознании.
Костя хотел возразить, но не нашёл чем.
Искали до половины третьего, пока небо над рекой не стало светло-серым. Облазили берег, обошли пруд, проверили все сараи с открытыми дверями и все заброшенные участки. Не нашли ничего, кроме двух потерянных в прошлом году секаторов и спящего в гамаке Костиного соседа, который ничего не слышал и очень удивился, когда ему посветили в лицо.
Перед тем как разойтись, председательша сказала:
— Завтра последняя ночь, сами ищем. Если опять ничего, утром звоню, куда положено. Пусть приезжают с собаками.
Все кивнули. А Зоя Павловна, глядя на светлеющее небо, вдруг заметила одну вещь, которую никак не могла потом выбросить из головы. Голос всё время шёл сверху. Не из канавы, не из кустов, не с берега. Сверху. Будто кричали с неба.
На третью ночь пришли почти все. Человек тридцать, с фонарями, с телефонами, с собаками на поводках. Кто-то привёз из города прожектор для рыбалки. Гриша пришёл без верёвки, зато с термосом от жены, это означало, что разговор уже состоялся и закончился миром. Председательша принесла карту товарищества, нарисованную от руки ещё при прошлом председателе, и разложила её на лавке под водонапорной башней.
Штаб устроили прямо на площадке, у тёмного дома Котельниковых. Отсюда было удобно расходиться по всем линиям.
Крик в ту ночь начался рано, в десятом часу, едва начало смеркаться. Два раза, коротко, где-то у реки. Потом смолк надолго. Группы ушли, вернулись, снова ушли. Каждый раз, когда кто-нибудь кричал «Отзовитесь!», ему отвечали. Костя записывал время в блокнот. Юрий Алексеевич ходил со своей «фарой» и светил в канавы. Зоя Павловна никуда не ходила. Она сидела на лавке у штаба, закрыв глаза, и слушала. Так она когда-то слушала плохую линию с Магаданом, отсекая треск и шорох, пока не оставался один голос.
К половине четвёртого все снова собрались у лавки. Мокрые от росы, злые, уставшие. Над рекой поднимался густой туман, он медленно затекал на площадку, и фонари в нём превращались в мутные молочные шары. Небо на востоке побледнело. Где-то в саду у Котельниковых свистнула первая птица.
— Всё, — сказала председательша. — Всё, товарищи. Я звоню.
Она достала телефон. Тридцать человек стояли вокруг неё молча. Было слышно, как капает с крыши роса.
И тут Зоя Павловна открыла глаза.
— Тихо, — сказала она. — Сейчас будет.
— Что будет? — не понял Гриша.
— Она сейчас закричит. Она каждый раз набирает воздух. Я слышу.
Никто не успел ничего ответить. Прямо над их головами, так близко, что у председательши выпал из рук телефон, раздалось оглушительное «По-мо-ги-и-и!». И сразу ещё раз, ниже и протяжнее.
Тридцать фонарей одновременно взлетели вверх.
На коньке крыши дома Котельниковых, на самом верху, на фоне бледнеющего неба, сидела большая птица. Шея у неё была ярко-синяя, переливчатая, как бензиновая плёнка на луже, только в сто раз чище. На голове торчал маленький веер из тонких пёрышек, будто корона на ножках. А с конька, через весь скат крыши, почти до самого водостока, свисал длинный, тяжёлый, зелёно-бронзовый шлейф. В свете фонарей на нём одна за другой зажглись десятки глаз, синих в медной оправе.
Птица посмотрела на тридцать человек внизу. Повернула голову боком. Набрала воздуха.
— По-мо-ги-и-и! — закричал павлин.
Секунд десять на площадке не говорил никто.
Потом Гриша медленно снял кепку и сказал:
— Ну, здравствуй, жена.
Хохотали так, что проснулись те немногие, кто в ту ночь всё-таки лёг спать. Председательша смеялась, сидя на лавке и вытирая глаза подолом куртки. Тётя Маша смеялась и повторяла: «А я ему: женщина, вы живы!» Кто-то фотографировал. Юрий Алексеевич стоял, задрав голову, с «фарой» в руке и молчал. А Зоя Павловна сидела совершенно красная и смотрела на павлина так, как смотрят на человека, который тебя обманул, но очень красиво.
— Тридцать восемь лет на линии, — сказала она наконец. — Десятки тысяч голосов. А павлина за бабу приняла.
— Зоя Павловна, — сказал Костя, который уже листал телефон. — Вы не одна такая. Тут прямо пишут: крик павлина люди по всему миру принимают за женский крик о помощи. В Америке, пишут, в одном большом парке полиция каждое лето ездит на «женский крик», никого не находит, и главный подозреваемый у них павлин. Вот, послушайте, как звучит. Пи-а-у. А нам слышится «помогите».
— А «Гриша»? — спросил Гриша.
— А «Гриша» это у тебя совесть, — сказала председательша.
Костя читал вслух дальше, и все слушали, задрав головы. Павлины родом из Индии. Летать умеют, хоть и тяжело, недалеко, но на дерево или на крышу взлетают легко. На ночь всегда устраиваются повыше, на высоких деревьях или на крышах, чтобы до них не добрался никакой зверь. Спускаются на рассвете. А кричат больше всего весной и летом, в брачную пору, особенно в сумерках, когда устраиваются на ночлег. И ещё ночью, если их что-то встревожит. Шум, свет, чужие голоса внизу.
— Чужие голоса внизу, — повторил Юрий Алексеевич и посмотрел на свою «фару». — Это мы, значит. Мы ему три ночи светили в морду и орали «отзовитесь». А он отзывался.
— Чем громче искали, тем громче он звал на помощь, — сказал Костя. — Я же говорил, что она кричит, только когда кричим мы.
— Он, — поправила Зоя Павловна.
Дальше всё сложилось само. Клубника с ямками: павлины едят почти всё, зерно, зелень, ягоды, жуков и слизней. Горох у Юрия Алексеевича. Следы-трёхпалки у Костиного крыльца. Крик, который всё время шёл сверху и всё время переезжал: павлин ночевал то на старом тополе у реки, то на крыше Котельниковых, перелетал с места на место, когда внизу становилось слишком шумно. А днём прятался где-нибудь в малиннике заброшенного участка на Четвёртой линии, куда никто не заходит с тех пор, как там развалился сарай.
Тем временем совсем рассвело. Туман сполз обратно к реке. Павлин зевнул, если павлины зевают, тяжело сорвался с конька, пролетел над площадкой метров двадцать, шумно хлопая крыльями, и сел на забор тёти Маши. Потом спрыгнул в её огород и, не обращая на тридцать человек никакого внимания, начал щипать молодой салат.
— Мой салат, — сказала тётя Маша. — Ну хоть живой.
Оставался один вопрос: чей он. Павлины в средней полосе по лесам не живут, значит, у него где-то был дом.
Костя предложил выложить фото в районную группу. Зоя Павловна только махнула рукой.
— Пока твоя группа проснётся, — сказала она. — Дай-ка мне телефон, свой я дома оставила.
И села на лавку, как когда-то садилась за пульт. Рассуждала она вслух. Далеко такая птица не улетит, тяжёлая. Значит, держат его рядом, в пределах пары километров. За полем трасса, там павлину делать нечего. Остаётся река. Первый звонок она сделала бывшей сменщице, которая жила в райцентре и знала всех. Та дала номер водителя пригородного автобуса, который двадцать лет возил людей по всем окрестным деревням. Водитель уже не спал, у него был первый рейс.
— Павлин? — переспросил он. — Так это в Заречье, у Жанны на усадьбе. Гостевые домики, баня, пони, козы. И павлины. Свадьбы там у неё каждую субботу.
Третий звонок был самой Жанне. Весь разговор занял сорок минут, и Костя потом сказал, что поисковый алгоритм у Зои Павловны работает быстрее любого интернета.
Жанна приплыла в начале восьмого, на алюминиевой лодке, прямо через реку, которая в этом месте шириной метров тридцать. В лодке стояли ведро с зерном и большая переноска для собак. Жанна оказалась невысокой загорелой женщиной лет сорока пяти, в резиновых сапогах и в футболке с подсолнухом. Она поднялась по тропинке, увидела павлина на заборе у тёти Маши и села прямо на траву.
— Граф, — сказала она. — Граф, свинья ты такая.
Павлин повернул голову, посмотрел на неё одним глазом и ответил коротким, почти деловым «ка-ак».
История оказалась простой. В субботу на усадьбе гуляли свадьбу. В полночь, как заказали молодые, дали салют. Павлины и в обычный день не любят громких звуков, а тут над самым вольером бахнуло десять залпов подряд. Граф взлетел, перемахнул через сетку, а потом и через реку, и пропал в темноте. Четыре дня Жанна искала его на своём берегу, обходила лес, звонила соседям. На этот берег не подумала: река.
— А он, значит, у вас концерты давал, — сказала Жанна и засмеялась. — Он у меня громкий. Гости поначалу тоже прибегали ночью спрашивать, кого убивают.
Забрать Графа сразу не получилось. Он охотно спустился с забора, поклевал зерно у Жанны с ладони, потёрся шеей о её сапог. Но когда она открыла переноску, отступил на два шага, взлетел и через минуту уже сидел на коньке у Котельниковых. Оттуда посмотрел вниз, как смотрят с балкона на гостей, которые засиделись.
Жанна подумала и сказала то, чего от неё никто не ждал.
— Не пойдёт он сейчас. У меня свадьбы до самого сентября, каждую субботу, и каждый раз салют. Его там снова сорвёт. Можно он у вас поживёт до конца лета? Зерно я буду привозить. Он не злой, людей не трогает. Только ночью не светите на него и не орите под ним. Тогда он будет тихий.
Председательша обвела взглядом тридцать человек на площадке. Тридцать человек, которые три ночи не спали, искали в канавах женщину и нашли павлина.
— Голосовать будем? — спросила она.
Голосовать не стали. Тётя Маша сказала, что салат всё равно весь не съест.
Так в «Ивушке» появился свой павлин. Чат «Ивушка. Ночь» переименовали в «Ивушка. Граф». Первым сообщением председательша закрепила правила: после одиннадцати по крышам фонарями не светить, «отзовитесь» не кричать, кошек на ночь по возможности держать дома. Правила, как ни странно, соблюдали все.
Ночами стало тихо. Граф кричал теперь только на закате, два-три раза, когда взлетал на конёк или на тополь у реки. В посёлке это называли «отбой». Услышал крик, значит, пора ставить чайник и закрывать теплицу.
Днём он ходил по линиям, как помещик по имению. Ел всё подряд: зерно, которое привозила Жанна, гусениц с капусты, слизней из-под досок, и, конечно, клубнику. Зоя Павловна накрыла свои грядки сеткой. Граф сел возле сетки и смотрел на неё так долго и с таким укором, что Зоя Павловна сдалась и стала выносить ему по горсти ягод в блюдце. С тех пор он ходил за ней, как собака.
А однажды в конце июня, когда она шла с блюдцем к калитке, Граф остановился посреди дорожки, встряхнулся и вдруг поднял свой шлейф. Весь, целиком, огромным веером выше её головы. Перья мелко затряслись с сухим шорохом, как бумага на ветру, и сотня синих глаз уставилась на Зою Павловну. Юрий Алексеевич видел это через забор.
— Зоя, — сказал он с серьёзным лицом. — Это он тебе предложение делает. Ты подумай.
— Я подумаю, — ответила Зоя Павловна. — Он хотя бы ухаживает красиво. Не то что некоторые электрики.
Юрий Алексеевич крякнул и ушёл в дом. На следующий день он почему-то пришёл к ней чинить проводку на веранде, хотя проводка была в порядке.
В середине августа по чату пронеслась паника. Тётя Маша нашла у себя на дорожке длинное перо с глазком, потом ещё одно, потом сразу пять. Граф ходил по посёлку облезлый, без шлейфа, с коротким бурым хвостом, и вид у него был сконфуженный. «Его кто-то ощипал!» — написала тётя Маша. Костя ответил ссылкой. Оказалось, павлины теряют свой шлейф каждый год, в конце лета, когда заканчивается брачная пора. Новый отрастает к весне. Птице это ничем не грозит. Перья собирали всем посёлком. Внуки, приехавшие на последнюю неделю каникул, увезли их в город целыми букетами. Зоя Павловна поставила пучок в вазу на веранде.
Без шлейфа Граф притих. Перестал кричать даже на закате и больше сидел в тени у малинника.
За ним Жанна приплыла в первую субботу сентября, когда ночи стали холодными. Зимует Граф у неё в утеплённом сарае вместе с павами. На этот раз он вошёл в переноску сам, вслед за блюдцем, которое держала Зоя Павловна. Через реку их перевёз Юрий Алексеевич, на вёслах, потому что Жанна сказала, что от мотора Граф нервничает. Зоя Павловна сидела на корме с переноской на коленях и всю дорогу разговаривала с ней вполголоса.
На том берегу Граф вышел, отряхнулся, огляделся и не спеша пошёл вверх по тропинке к своему вольеру. У калитки остановился, повернулся к реке и крикнул один раз. Коротко, почти по-хозяйски.
В «Ивушке» этот крик услышали. Тридцать человек одновременно написали в чат одно и то же слово: «Дома».
На следующий год, в первую тёплую ночь июня, без двадцати двенадцать, Зоя Павловна стояла у окна с кружкой чая. С того берега, далеко, едва слышно, донеслось протяжное «по-мо-ги-и-и».
Зоя Павловна улыбнулась и написала в чат: «Граф отрастил хвост. Спим».
И, судя по тишине на всех линиях, все действительно спали.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
