Районная библиотека шестьдесят восемь лет занимала купеческий дом на Почтовой улице. Деревянный, на каменном низе, с резными наличниками, которые каждую весну обещали покрасить и каждую осень не красили. Внутри пахло старой бумагой, мастикой для пола и чуть-чуть мышами. Половицы в абонементе скрипели так, что Людмила Сергеевна Берестова, не поднимая глаз от формуляров, знала, кто вошёл. Школьник бежит. Пенсионер шаркает. Валя из аптеки ставит ногу с каблука и на третьей половице от двери всегда спотыкается.
Двадцать девять лет Людмила Сергеевна проработала в этом доме. Пришла в двадцать два, после училища культуры, на абонемент, да так на нём и осталась, хотя звали и в методисты, и в райцентр побольше. Сейчас ей был пятьдесят один год. Невысокая, крепкая, с короткой стрижкой, в которую седина вошла как-то незаметно и сразу вся. Очки на цепочке, вязаный жилет, в кармане жилета карандаш и ластик. Город знал её в лицо. Половину города она когда-то записывала в первый класс библиотеки, с формуляром и строгим наставлением про загнутые уголки.
В июне решили, что держать библиотеку в деревянном доме с трещиной по фундаменту дальше нельзя. Под неё отремонтировали первый этаж Дома культуры. Светлые стены, ровный пол, металлические стеллажи на колёсиках, три компьютера для читателей и уголок с мягкими креслами-мешками. Переезд назначили на октябрь, открытие на первое ноября.
А в июле приехала новая заведующая.
Кристине Олеговне Барановой было тридцать четыре. До этого она восемь лет работала методистом в областной библиотеке и про районные знала всё, только по отчётам. Светлый плащ, гладкий хвост, планшет под мышкой. Приходила к восьми, на час раньше всех, говорила быстро и вежливо, никогда не повышала голоса и в первую же неделю пересчитала всё. Фонд вышел тридцать восемь тысяч шестьсот единиц. В новый зал по нормативу помещалось тридцать четыре с половиной.
В сентябре она позвала Людмилу Сергеевну к себе и развернула к ней монитор.
— Вот, — сказала Кристина Олеговна. — Я задала программе условие: издано до девяностого года, выдач за последние три года ноль. Четыре тысячи двенадцать названий. Их никто не берёт.
Людмила Сергеевна наклонилась к экрану. Список шёл серыми строчками, и в каждой строчке она видела не название, а корешок и полку.
— Их берут, — ответила она. — В читальном зале. Без формуляра. Пенсионеры приходят, садятся у окна и читают до обеда. Школьники из них рефераты переписывают. Программа этого не видит.
— Значит, этого нет, — сказала Кристина Олеговна. — Если выдачи нет в системе, её нет нигде. Так считает область, и так считаю я.
— Вот Шишков, «Угрюм-река». Его Пётр Ильич Белых каждую зиму перечитывает. Сидит у второго окна, с лупой.
— Пётр Ильич может перечитать Шишкова в новом издании. Мы закажем.
— На какие деньги?
Кристина Олеговна не ответила. Денег на новые книги в этом году не было ни копейки, и обе это знали.
Справедливости ради, сначала она попробовала отдать книги по-хорошему. Разослала письма в шесть школ района и в две сельские библиотеки: передадим безвозмездно, по вашему обращению, с актом. Школы ответили одинаково, будто списывали друг у друга. Места нет, свой фонд некуда ставить, нормативы. Из двух сельских библиотек одна закрылась ещё в пятнадцатом году, в её здании теперь продавали стройматериалы. Вторая написала, что у неё самой списание.
В конце сентября собрали комиссию. Акт номер четырнадцать подписали трое. Кристина Олеговна. Зинаида Петровна Брыкина из централизованной бухгалтерии, полная, добродушная, с калькулятором в сумке, которая перевела книги в килограммы и сказала: «Тонна шестьсот примерно. По шесть рублей, девять тысяч шестьсот в доход». И Людмила Сергеевна. Она расписалась последней, а ниже аккуратным библиотечным почерком добавила: «Особое мнение. Списание считаю необоснованным, фонд востребован в читальном зале».
Кристина Олеговна прочитала и пожала плечами.
— Ваше право, — сказала она.
Два дня в задней комнате, бывшей кухне купеческого дома, три библиотекаря стаскивали книги с полок и вязали их бечёвкой, по двадцать штук в пачку. Людмила Сергеевна вязала молча. Пачек вышло двести, и ещё одна неполная, на двенадцать книг. Двести одна. Их сложили штабелями вдоль стены, до самого подоконника. Машину из вторсырья Кристина Олеговна заказала на понедельник, на девять утра.
В субботу библиотека работала до четырёх. Людмила Сергеевна проводила последнего читателя, выключила свет в абонементе и домой не пошла. Подогнала к заднему крыльцу свою старую белую «Ниву», сложила задние сиденья и открыла багажник.
В машину входило шестнадцать пачек. Если положить семнадцатую, «Нива» на железнодорожном переезде начинала цеплять брюхом. До гаражного кооператива «Северный» было три километра, через переезд и вдоль складов. Гараж номер сто семнадцать, её, в дальнем ряду у берёзок. Связку ключей от библиотеки она повесила там на гвоздь у ворот, чтобы не таскать в кармане между рейсами. Длинный ключ от парадной двери, плоский от задней, маленький от шкафа с редким фондом.
Первый рейс она сделала, когда ещё было светло. Тринадцатый закончила без десяти два ночи.
Пачки она складывала на деревянные поддоны, выпрошенные за магазином, чтобы бумага не тянула сырость с бетона. Последнюю, неполную, положила сверху. Потом села на неё, потому что стоять уже не могла, и долго смотрела на штабеля от пола до полки с автомобильными ключами. Спина гудела, ладони были в красных полосах от бечёвки. Где-то за гаражами прошёл товарный, и бетонный пол под ней мелко задрожал.
Людмила Сергеевна сняла с гвоздя ключи от библиотеки, закрыла ворота и поехала домой.
В воскресенье в десять утра в ворота сто семнадцатого гаража постучали кулаком.
На пороге стоял Николай Фёдорович Бородулин, председатель кооператива «Северный». Председательствовал он одиннадцатый год, а до того тридцать один год простоял рамщиком на лесопилке. Невысокий, широкий, в стёганой безрукавке и кепке, на левой руке не хватало кончика указательного пальца. «Пилорама на память оставила», объяснял он, если спрашивали. В кооперативе его побаивались. Он знал наперечёт, у кого в боксе канистры, кто сливает масло в овраг и кто третий год не платит взносы.
В руке у Бородулина был телефон с запущенной видеозаписью.
— Гражданка Берестова, — сказал он, не здороваясь, и повернул к ней экран. — Это что было ночью? Камера на въезде. Тринадцать ходок. Я уж подумал, вы ко мне на жительство переезжаете.
На экране, серая от ночной съёмки, женщина в куртке тащила от машины к воротам пачку, потом ещё одну, потом ещё.
— Книги, — сказала Людмила Сергеевна. — Из библиотеки.
Бородулин заглянул ей за плечо, в гараж. Посмотрел на штабеля до полки, на поддоны, на бечёвку.
— Устав кооператива, пункт четыре-три, — сказал он. — Хранение в боксах горючих материалов запрещено. Бумага горит. В девятнадцатом году у Букина бокс выгорел вместе с «Жигулями» из-за одной канистры. Тут у вас канистр сто штук, только бумажных. Месяц даю. До ноября чтобы освободили.
— До ноября их тут не будет, — ответила Людмила Сергеевна. — В понедельник их везут под пресс. Они списаны.
Бородулин хмыкнул, будто ему сказали что-то неприличное. На верхней пачке у самых ворот бечёвка лопнула ещё ночью, и книги съехали набок. Он поднял верхнюю, синюю, потёртую, повертел.
— «Угрюм-река», — прочитал он. — Это кино такое было. Чёрно-белое. Мы его в клубе смотрели, мне лет десять было.
— Было, шестьдесят восьмого года. А книга лучше.
— Все так говорят.
— Возьмите, — сказала Людмила Сергеевна. — Проверьте на горючесть.
Бородулин посмотрел на неё внимательно, будто прикидывал, смеётся она или нет. Потом сунул книгу за пазуху, под безрукавку, и ушёл к себе, к третьему боксу у въезда, не попрощавшись.
В понедельник в девять к заднему крыльцу библиотеки подъехал грузовик с тентом. За рулём сидел Сергей Булыгин из пункта вторсырья у переезда, с ним двое грузчиков. Кристина Олеговна сама открыла им заднюю комнату.
Комната была пуста. На полу лежали обрезки бечёвки, а на крашеных досках вдоль стены светлели чистые прямоугольники там, где стояли штабеля.
— Людмила Сергеевна, — позвала Кристина Олеговна негромко.
Людмила Сергеевна пришла из абонемента и остановилась в дверях.
— Где книги?
— У меня в гараже. В «Северном», сто семнадцатый бокс. Все двести одна пачка.
Кристина Олеговна сначала побелела, потом пошла красными пятнами от шеи вверх. Голос у неё при этом остался ровным, и от этого было только хуже.
— Вы понимаете, что сделали? Пока у меня нет квитанции из вторсырья, эти книги числятся за библиотекой. Вы вывезли казённое имущество без разрешения. Это называется хищение.
— Я их не продавала.
— Собрания сочинений на «Авито» идут по триста рублей за том, — сказала Кристина Олеговна. — Я не дура, Людмила Сергеевна.
В коридоре кашлянул Булыгин.
— Мне ждать или как? — спросил он. — Вызов две тысячи.
— Ждать не надо, — ответила Кристина Олеговна. — Я позвоню.
Разговор продолжили у неё в кабинете, за закрытой дверью. Кристина Олеговна села, Людмиле Сергеевне сесть не предложила.
— До пятницы, — сказала она. — В пятницу в девять утра Булыгин приедет к вашему гаражу. Вы грузите, подписываете накладную, я получаю квитанцию и забываю эту историю. Докладная в отдел культуры уже написана. — Она постучала пальцем по ящику стола. — Лежит здесь. Не будет накладной, в десять она уйдёт, а с ней заявление в полицию. Вы материально ответственное лицо. Это увольнение по утрате доверия.
— Продайте их мне, — сказала Людмила Сергеевна. — Как макулатуру. Девять тысяч шестьсот я сегодня же внесу в кассу.
— Нельзя. Списанное частному лицу не продают. Его сдают по акту или передают организации, если та сама попросит. Письменно, на бланке, с печатью. Я восемь писем разослала. Ни одного «да».
Людмила Сергеевна вышла и до вечера работала на абонементе как обычно. Выдавала, принимала, ставила штампы. В перерывах между читателями она звонила.
Директор первой школы сказал: «Людмила Сергеевна, ну куда? У меня кабинеты под потолок». Директор второй не дослушал. Главврач районной больницы ответил, что своя библиотека в больнице и та пылится. В доме престарелых в Бобровке сказали, что читать у них некому, все с телевизором, а у кого глаза, тот и телевизор не смотрит. В Липках, где библиотека закрылась в пятнадцатом году, заведующая клубом долго молчала в трубку, потом спросила: «А ставить куда?» К среде у неё на листке было одиннадцать строчек, и все одиннадцать зачёркнуты.
Каждый вечер после работы Людмила Сергеевна ездила в гараж. Ничего там не делала. Проверяла, не тянет ли сыростью, протирала верхние пачки сухой тряпкой и сидела.
Во вторник в одиннадцатом часу вечера в ворота снова постучали.
— Второй том где? — спросил Бородулин с порога, вместо «здравствуйте». — Там Прохор только-только в тайгу пошёл. Нельзя же на самом интересном.
Искали вдвоём больше часа, под переноской, развязывая и завязывая пачки. Бородулин ворчал, что порядка нет, как в библиотеке может не быть порядка. Людмила Сергеевна отвечала, что порядок был, пока их не перевязали по двадцать штук как попало. Второй том нашёлся в сто сорок какой-то пачке, у самой стены. Бородулин сел на соседнюю пачку и открыл его на первой странице.
— И это всё в пятницу под пресс? — спросил он, не поднимая глаз.
— Все четыре тысячи двенадцать.
— И мой Шишков?
— Ваш вы уже вынесли, — сказала Людмила Сергеевна. — Считайте, что сгорел.
Бородулин ничего не ответил. Посидел ещё, сунул второй том за пазуху, к первому, и ушёл в темноту, к своему третьему боксу.
В среду Людмила Сергеевна отпросилась с обеда. Сказала, что болит спина, и это была правда.
В половине пятого у сто семнадцатого бокса остановилась маленькая красная машина. Кристина Олеговна вышла в своём светлом плаще, постояла, огляделась на ряды одинаковых железных ворот, на берёзы, на лужи с жёлтыми листьями. Ворота были приоткрыты. Низкое солнце било в щель и ложилось на бетон длинной тёплой полосой.
— Можно? — спросила Кристина Олеговна.
— Проходите, — ответила Людмила Сергеевна с табуретки. — Считать будете?
— Буду.
Она считала вслух, вполголоса, трогая каждую пачку пальцем в тонкой перчатке. Сбивалась, начинала штабель заново. Людмила Сергеевна не мешала и не помогала. На сто двадцатой пачке Кристина Олеговна остановилась. Бечёвка там ослабла, и верхняя книжка, «Дети капитана Гранта» в зелёном переплёте, выскользнула ей в руки. Она машинально открыла заднюю обложку. Там был приклеен бумажный кармашек, а в кармашке лежал старый формуляр, исписанный штампами с датами выдачи. Лиловые, чёрные, синие, кривые и ровные, в два столбца с обеих сторон. Первый стоял в семьдесят девятом году, последний в одиннадцатом.
Кристина Олеговна пересчитала их. Сорок один.
— Программу у нас поставили в одиннадцатом году, — сказала Людмила Сергеевна. — Старые карточки в неё никто не переносил. Некому было и некогда. А читать её и после одиннадцатого читали. Только уже без штампов, в зале.
Кристина Олеговна ничего не ответила. Положила книжку обратно, на самый верх, и досчитала до конца.
— Двести одна, — сказала она. — Все.
— А вы что думали?
— Я думала про «Авито», — ответила Кристина Олеговна. Не оправдываясь, просто как факт.
У ворот она остановилась. На гвозде, вбитом в деревянный косяк, висела связка ключей от библиотеки. Длинный от парадной двери, плоский от задней, маленький от шкафа с редким фондом. Солнце как раз дошло до гвоздя, и старое железо стало тёплым, медовым. Кристина Олеговна посмотрела на ключи, потом на штабеля за спиной.
— В пятницу в девять, — сказала она, не оборачиваясь, и пошла к машине.
В тот вечер Людмила Сергеевна задержалась в гараже дольше обычного и услышала, как у въезда, где-то в районе третьего бокса, завизжала циркулярная пила. Визжала с перерывами почти до полуночи. В кооперативе многие что-то пилили по вечерам, и она не придала значения. Удивилась только, когда, выезжая, увидела свет в старой сторожке у ворот. Сторожку закрыли два года назад, когда вместо сторожа на въезде повесили камеры, и окно в ней с тех пор было тёмным, с паутиной в углу. А теперь горело.
В четверг пила визжала снова. Свет в сторожке горел и в четверг.
Людмила Сергеевна в тот вечер не протирала пачки. Сидела на табуретке и думала, как будет в пятницу. Как Булыгин подгонит грузовик задом к воротам. Как грузчики начнут кидать пачки в кузов, а бечёвка на них будет скрипеть. Как она распишется в накладной. Иначе было нельзя. Иначе заявление, увольнение, и через двадцать девять лет её запомнят в городе не той, что записывала их детей в первый класс библиотеки, а той, что вынесла казённые книги. Она представила, как Валя из аптеки будет рассказывать это в очереди за таблетками, и закрыла глаза.
Спала она в ту ночь часа три.
В пятницу утром над переездом стоял туман. Крыши гаражей побелели от первого инея, под берёзами лежали листья, мокрые и плоские. Людмила Сергеевна открыла ворота сто семнадцатого бокса в восемь сорок. Ключи от библиотеки сняла с гвоздя и положила в карман.
Без пяти девять задом к воротам подполз грузовик Булыгина. Двое грузчиков в оранжевых жилетах спрыгнули из кабины, натянули рабочие перчатки. Ровно в девять подъехала красная машина, и из неё вышла Кристина Олеговна, в том же светлом плаще, с прозрачной папкой в руке. Кивнула. Вид у неё был такой, будто она тоже спала часа три.
— Начинайте, — сказала она грузчикам.
Первая пачка взлетела в кузов и глухо стукнула о доски. За ней вторая. Бечёвка, как и представлялось, скрипела. Кристина Олеговна вынула из папки накладную, положила её на капот «Нивы» и протянула Людмиле Сергеевне ручку.
— Вот здесь, — сказала она. — «Передала». И подпись с расшифровкой.
Людмила Сергеевна взяла ручку.
Со стороны въезда, от сторожки, по мокрому бетону шёл Бородулин. В стёганой безрукавке, в кепке, на которой белели опилки, с картонной папкой под мышкой и с большим кольцом ключей в руке. Шёл он не быстро и не медленно, как ходят к своему.
— Погодите грузить, — сказал Бородулин, подойдя. — Ребята, пачку на место поставьте. Ту, что в руках.
Грузчик посмотрел на Кристину Олеговну. Кристина Олеговна посмотрела на Бородулина.
— Вы кто?
— Бородулин. Председатель кооператива. — Он раскрыл картонную папку и вынул лист. — Вот. Обращение. От юридического лица, на бланке, с печатью, всё как положено. Мне Людмила Сергеевна объяснила, как положено.
Никаких советов Людмила Сергеевна ему не давала. Во вторник ночью, пока они искали второй том, она просто пересказала понедельничный разговор в кабинете, от «Авито» до печати, потому что больше пересказать его было некому. Видимо, Бородулин слушал внимательнее, чем казалось.
Кристина Олеговна взяла лист. Читала долго, хотя текста там было на пять строк. Потом прочитала вслух, медленно, будто проверяла каждое слово на прочность:
— «Гаражно-строительный кооператив «Северный» просит передать безвозмездно списанную литературу в количестве четырёх тысяч двенадцати экземпляров для читальни при кооперативе. Помещение имеется». — Она подняла глаза. — Какая читальня? У вас гаражи.
— Пойдёмте, — сказал Бородулин. — Покажу.
Сторожка стояла у въезда, кирпичная, в одно окно, под шиферной крышей. Новая ступенька у двери белела свежей сосной. Бородулин отпер дверь большим ключом с кольца и пропустил женщин вперёд.
Внутри было тепло. Печка в углу гудела, её, видно, растопили ещё затемно, рядом на гвозде висел красный огнетушитель. Стены были побелены, в воздухе стоял запах извёстки и смолы. А вдоль трёх стен, от пола до потолка, стояли полки. Новые, из струганой сосны, светлые, почти жёлтые. Восемь рядов. И все до одной пустые.
У окна стоял небольшой стол из чьего-то гаража, два стула и лампа с зелёным абажуром. Возле двери в косяк был вбит гвоздь, на нём висел ключ.
— Сорок две полки, — сказал Бородулин. — Если ставить плотно, по сто книжек на полку. Вашим четырём тысячам впритык. Доски свои, ещё с лесопилки. Двадцать лет в гараже лежали, сохли. Досохли, значит. Две ночи пилил, а белил в среду днём. Печку проверил, трубу прочистил. Огнетушитель вот. Устав соблюдён.
Кристина Олеговна стояла посреди сторожки и молчала.
— Зачем вам? — спросила она наконец.
Бородулин снял кепку и стряхнул с неё опилки.
— Тут двести четырнадцать боксов, — сказал он. — Мужики вечерами по гаражам сидят. Кто машину чинит, кто просто так, от телевизора. Тут раньше в сторожке телевизор был, и тот два года как сгорел. В библиотеку они не пойдут. У вас там мешки эти, кресла. Мужик в мешок не сядет. А сюда придут. Я сам за неделю два тома одолел. Первый раз с техникума. — Он помолчал и махнул рукой. — Короче. Пусть стоят у нас. Не пропадут, у меня камеры.
Кристина Олеговна подошла к полке и провела пальцем по краю. На пальце осталась капля смолы. Она смотрела на неё, на палец, будто не знала, что с ней делать.
Потом обернулась к Людмиле Сергеевне.
— Акт я сегодня переделаю, — сказала она. — На передачу. Докладную отзывать не придётся. Я её не отправляла.
Людмила Сергеевна кивнула. Сказать она ничего не могла.
— Замечание за самовольный вывоз в приказе всё равно будет, — добавила Кристина Олеговна. — Без этого меня саму съедят.
— Пусть будет, — ответила Людмила Сергеевна.
Кристина Олеговна вышла на крыльцо, где курил Булыгин.
— Сергей, вызов я оплачу, — сказала она. — И ещё один рейс. На Почтовую, в старое здание. В читальном зале стоит дубовый стол, длинный, на восемь мест. Его тоже списали, в новый зал не влез. Привезёте его сюда?
— Под пресс, значит, ничего не надо? — уточнил Булыгин.
— Ничего.
Двести одну пачку грузчики, приехавшие везти их на пресс, к обеду перенесли от сто семнадцатого бокса в сторожку. Кристина Олеговна носила вместе со всеми, по одной пачке, на вытянутых руках. Бечёвка оставила у неё на ладонях красные полосы, точно такие же, как неделю назад у Людмилы Сергеевны, а светлый плащ спереди стал серым от пыли. Она этого, кажется, не заметила.
До вечера Людмила Сергеевна с Бородулиным резали бечёвку и ставили книги на полки. Расставляла она по-библиотечному, отделами: приключения к окну, классику на длинную стену, детское пониже.
— Классику от печки подальше, — сказал Бородулин. — Пункт четыре-три.
В субботу Булыгин привёз дубовый стол. Встал он впритык, торцом к окну, и стулья пришлось ставить только с одной стороны. Никто не жаловался.
Читальня в сторожке открылась в ту же субботу. Правила Бородулин написал от руки на тетрадном листе и приколол над столом кнопкой: «Ключ на гвозде. Кто первый пришёл, тот и открыл. Взял книгу, запиши в тетрадь. Прочитал, поставь, где взял. Не курить. Печку не бросать». По субботам с десяти до двух дежурила Людмила Сергеевна, по своей воле и бесплатно. Тетрадь в клетку на сорок восемь листов закончилась в начале декабря, завели вторую.
Новая библиотека в Доме культуры открылась первого ноября, день в день. Кристина Олеговна осталась заведующей. В середине ноября к ней пришли трое мужчин в рабочих куртках, пахнущих бензином, с запиской от Бородулина. В записке было: «Им Шишкова ещё что-нибудь. И чтоб потолще». Кристина Олеговна записала всех троих. К Новому году таких записалось четырнадцать человек, и в квартальном отчёте у неё появилась строчка про новых читателей, мужчин старше сорока пяти, самую трудную в области категорию. Из отдела культуры позвонили и спросили, как ей это удалось.
— Через гаражный кооператив, — ответила Кристина Олеговна.
В отделе решили, что она шутит.
Замечание Людмиле Сергеевне объявили приказом в понедельник. В марте Кристина Олеговна сняла его досрочно, «за инициативу в работе с населением». Формулировку они придумывали вдвоём, у неё в кабинете, и смеялись так, что в абонементе было слышно.
А в первой тетради читальни, на первой странице, первой строкой и задним числом, Бородулин вписал себя: «Бородулин Н. Ф., бокс № 3. Шишков, «Угрюм-река», том второй. Взял в октябре». Графа «Вернул» до сих пор пустая. На все вопросы Бородулин отвечает, что вернёт, когда дочитает в третий раз.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
