— Поёт, — сказал продавец и постучал ногтем по латунной клетке. — Как в филармонии поёт. Утром проснулся и давай.
Кенар сидел на верхней жёрдочке и смотрел на Варлаама Чижикова одним глазом. Маленький, плотный, жёлтый, как желток деревенского яйца. Хвост чуть раздвоен, на макушке хохолок не хохолок, а так, взъерошенное перо. Вокруг гудел птичий рынок: воскресенье, середина августа, жара, в соседнем ряду орали волнистые попугаи, за спиной кто-то торговался за кролика.
— А сейчас чего не поёт? — спросил Варлаам.
— Так жарко, — объяснил продавец, старик в соломенной шляпе и тельняшке. — Вы бы тоже не пели. Домой принесёте, водички свежей, и всё. Мой отец кенаров держал, я держу. Самка мне не нужна, самку я бы вам и не предлагал. Это кенар. Поющий.
Варлаам постоял, подумал, достал кошелёк. Клетку взял вместе с птицей: латунную, старую, с чуть погнутой дверцей и двумя деревянными жёрдочками. Продавец отдал её почти даром, сказал, что клетке лет пятьдесят и пусть она лучше живёт у хорошего человека, чем пылится в гараже.
Домой Варлаам вёз кенара на коленях в автобусе, накрыв клетку своей кепкой, чтобы птица не пугалась. Всю дорогу посвистывал под нос. Пассажиры оборачивались. Он к этому давно привык.
Варлааму Чижикову шестьдесят четыре года. Двадцать два из них он отработал на обувной фабрике, на затяжке верха, а когда фабрику закрыли, поставил себе железную будку у входа на городской рынок. С тех пор прошло двадцать лет. Будка два метра на два с половиной, окошко с полочкой, где лежит тетрадка для квитанций, внутри лапа на чугунной ноге, полка с колодками, связки набоек, банки с клеем, ящик с гвоздиками всех калибров. Пахнет кожей, резиной, гуталином. Зимой стоит электрический рефлектор, летом дверь открыта настежь, и в неё видно, как Варлаам сидит на низком табурете в кожаном фартуке и стучит молотком по каблуку.
И свистит.
Рынок знал Варлаама по свисту раньше, чем по лицу. Грузчики, продавщицы из мясного ряда, водители маршруток, которые чинили у него ботинки, поворачивали головы ещё на подходе: свистит, значит, открыто. Свистел он всё подряд. Утром марши, днём эстраду, после обеда что-нибудь из кино. Но чаще всего, раз по двадцать за день, «Подмосковные вечера».
Свистел он громко, от души, и неправильно. В одном и том же месте, на словах «если б знали вы», где мелодия поднимается, Варлаам брал ноту ниже, чем нужно. Немного, на волосок. Но каждый раз.
Об этом знала его жена, Венера Павловна. Венера тридцать лет работает гардеробщицей в областной филармонии. Каждый вечер, принимая пальто и выдавая номерки, она слышит через приоткрытые двери зала настоящий оркестр. Скрипки, виолончели, рояль. Домой она приезжает в одиннадцатом часу, а Варлаам встречает её на кухне и насвистывает, пока греет ужин.
— Варлаам, — говорит Венера Павловна, вешая плащ. — Опять ты там съезжаешь.
— Где?
— Где «если б знали вы». Сорок лет съезжаешь.
— Я так слышу, — отвечает Варлаам. — Это авторская версия.
Сорок лет они женаты. Сорок лет Венера морщится на одном и том же месте. И сорок лет Варлаам на этом месте подмигивает.
Кенара он купил не просто так. Летом закрылся соседний ларёк, где мастерил ключи и менял батарейки в часах один разговорчивый мужик. Двадцать лет они через стенку перекрикивались, делились чаем из термоса и обсуждали погоду. А тут мужик продал квартиру и перебрался насовсем на дачу под Вязники, ларёк заколотили, и Варлаам впервые за двадцать лет почувствовал, что в будке пусто.
— Заведу птицу, — сказал он Венере в начале августа. — Чтоб веселее работать. Будем вдвоём свистеть.
— Заведи, — согласилась Венера Павловна. — Хоть кто-то тебе подпоёт правильно.
Дома клетку поставили на кухне, на холодильник. Венера посмотрела на птицу, на её жёлтую грудку, на круглый чёрный глаз.
— Желток, — сказала она. — Вылитый желток.
Так кенар стал Желтком.
Первую неделю Варлаам его не трогал. Он вычитал в интернете, что новой птице нужно время привыкнуть к месту, иногда день, иногда две недели. Каждое утро он относил клетку в будку, вешал на крюк под потолком, подальше от двери и сквозняка, а вечером забирал домой, накрыв старым Венериным платком. Желток ел зерно, пил, купался в блюдце, чистил перья. Иногда коротко пищал: «тюи, тюи». И всё.
Варлаам свистел ему с утра до вечера. Насвистывал марши, вальсы, «Подмосковные вечера» с авторской версией, и после каждого куплета поднимал голову к клетке:
— Ну? Твой выход.
Желток смотрел на него сверху и молчал.
Через две недели в клетке появились перья. Сначала мелкие, пуховые, потом из хвоста. Варлаам испугался, снял клетку с крюка и в воскресенье повёз Желтка обратно на птичий рынок. Продавца в соломенной шляпе на месте не оказалось. Зато в конце ряда сидел другой старик, в кепке-восьмиклинке, перед ним стояли три клетки с канарейками, и одна из них заливалась так, что прохожие замедляли шаг.
— Линяет, — сказал старик, едва взглянув. — Август. Все линяют. Вы что, не знали? Канарейка раз в год меняет всё перо. Месяца два. Пока линяет, не поёт, ему не до того.
— А потом?
— А потом запоёт. Если кенар.
— Продавец сказал, кенар.
Старик пожал плечами так выразительно, что Варлаам потом полдня вспоминал это пожатие.
— Ему яйцо варёное давайте, — добавил старик. — Тёртое, с морковкой. Свет чтобы был ровный, день как день, ночь как ночь. Сквозняков не надо. И не дёргайте его.
Варлаам купил по дороге пакет витаминов для птиц и коробочку минеральной подкормки. Дома натёр на мелкой тёрке варёное яйцо и морковку, смешал, положил в кормушку. Желток подошёл, клюнул, подумал и съел всё до крошки.
— Ест, — доложил Варлаам Венере вечером.
— Ест, — согласилась Венера. — Петь осталось.
Весь конец августа и почти весь сентябрь Желток линял. Перья летели на пол будки, Варлаам сметал их веником вместе с обрезками кожи. На крюке под потолком висела птица, похожая на старый помазок. Варлаам свистел. Желток молчал. Это никого не удивляло: старик в кепке сказал, два месяца, значит, два месяца.
Но к будке, где двадцать лет свистел сапожник, теперь подходили не только с обувью.
Продавщица из мясного ряда, крупная, в белом халате поверх куртки, принесла подбить сапоги и задержалась у окошка.
— Это что у тебя там?
— Кенар.
— Поёт?
— Будет.
Продавщица прищурилась на клетку.
— Самку тебе подсунули, Варлаам, — сказала она уверенно. — У нас на рынке всем подсовывают. Мне в девяносто восьмом году вместо карпа сазана продали. Ты посмотри на неё, она же скромная. Кенары, они нахальные.
Водитель маршрутки, который чинил у Варлаама молнию на куртке, посоветовал накрывать клетку на ночь тёмным. Дескать, у его деда в деревне жила канарейка и только так та и пела. Варлаам ответил, что и так накрывает, платком.
— Каким платком?
— Цветастым. Жены.
— Вот, — сказал водитель. — Надо тёмным. На цветастом она думает, что день.
Мужик из рыбного ряда велел повесить зеркальце. Сказал, кенар увидит соперника и разойдётся. Варлаам купил в зоомагазине круглое зеркальце на цепочке, прицепил к прутьям. Желток долго разглядывал своё отражение, наклонял голову то так, то эдак, потом чирикнул ему коротко «цви» и отвернулся.
— Не понравился, — сказал Варлаам. — Строгий.
— Сам себе не понравился, — подсказала продавщица из мясного ряда. — Как ты по утрам.
Женщина с двумя пакетами, которая забирала у Варлаама босоножки, посоветовала давать птице листья одуванчика. Студент с порванным кедом сказал, что в интернете есть канал, где круглые сутки поют канарейки, и что если включить его птице, она заведётся. Варлаам интернетом в будке не пользовался. Но на птичьем рынке в следующее воскресенье нашёл кассету «Пение кенаров. Овсянковый напев», на которой какой-то любитель ещё в девяностые записал своих лучших птиц.
Из дома он принёс кассетный магнитофон, который двадцать лет стоял на антресолях. Протёр, подключил. Магнитофон зашипел, щёлкнул, и будку заполнил чужой канареечный хор: трели, бульканье, колокольчики, длинные переливы, похожие на ручей.
Желток на крюке подобрался. Вытянул шею. Повернул голову к магнитофону. Варлаам даже дышать перестал.
Кассета играла сорок пять минут. Желток слушал все сорок пять. Потом кассета кончилась, магнитофон щёлкнул, а кенар почистил клюв о жёрдочку и стал есть яйцо с морковкой.
— Ничего, — сказал Варлаам ему. — Ничего. Завтра ещё.
И назавтра включил ещё. И через день. Кассета играла под стук молотка, под голоса покупателей, под радиоприёмник, который у Варлаама двадцать лет стоял на полке рядом с клеем и не выключался никогда, а над всем этим ещё и свистел сам Варлаам, потому что не свистеть он не умел. Желток всё это слушал, крутил головой и молчал.
К концу сентября линька кончилась. Перья перестали падать. Желток стал совсем новый: ярко-жёлтый, гладкий, плотный, как будто его заново покрасили. Варлаам смотрел на него и радовался, как ребёнок. Ну всё, думал он. Теперь пойдёт.
Наступил октябрь.
Желток молчал.
Варлаам испробовал всё по второму кругу. Переставил клетку ближе к окошку, где светлее. Потом обратно, потому что из окошка тянуло. Купил новый пакет витаминов, дорогой, немецкий. Накрывал клетку на ночь не цветастым платком, а тёмно-синим банным полотенцем, ровно в девять, а снимал ровно в семь, по будильнику. Зеркальце снял, потому что вычитал, что кенар может начать ухаживать за отражением вместо того, чтобы петь. Потом повесил обратно, потому что без зеркальца Желток, как ему показалось, скучал.
Утром по дороге на рынок он свистел Желтку из-под платка. В будке свистел, пока раскладывал инструмент. Включал радио, включал кассету, подпевал кассете свистом, отбивал набойки в такт.
— Давай, Желток, — говорил он. — Вот так. Ти-ри-ри. Ну?
Желток смотрел вниз, на лысеющую макушку хозяина, и иногда отвечал коротким «тюи». Это было всё, на что он соглашался.
Венера Павловна, у которой по понедельникам в филармонии выходной, однажды пришла на рынок с обедом в термосе. Постояла у будки минут пять. Варлаам при ней поставил кассету, засвистел, постучал карандашом по прутьям.
— Ты на него как на собрании, — сказала Венера. — Ни слова вставить.
— А он и не вставляет. Я ему паузу даю.
— Где ты ему паузу даёшь?
— Вот, — Варлаам замолчал на две секунды и тут же снова засвистел. — Видишь, дал.
Венера Павловна засмеялась, налила ему борща в крышку термоса и сказала, что у них в филармонии дирижёр перед началом стоит секунд пять и ничего не делает. Весь зал ждёт. Варлаам ответил, что у дирижёра работа такая, а ему каблуки подбивать.
Продавщица из мясного ряда приходила теперь узнавать новости почти каждый день.
— Не поёт?
— Не поёт.
— Говорю тебе, девка.
Варлаам и сам начал сомневаться. Вечером, когда Венера была на работе, он сел за кухонный стол с очками и прочитал всё, что нашёл про то, как отличить кенара от самки. Самка тоже может пищать и даже иногда напевать, но коротко, а настоящая длинная песня бывает у кенара. Самка весной строит гнездо и несёт яйца. Весны ждать было долго. Он внимательно смотрел на Желтка. Тот сидел на жёрдочке, распушившись, и смотрел на него так же внимательно.
— Ты кто такой? — спросил Варлаам.
— Тюи, — ответил Желток.
Мужики из рыбного ряда начали на него спорить. Один говорил, что запоёт к Новому году, другой, что не запоёт никогда, потому что бракованный. Варлаам на «бракованного» обиделся: Желток ел за двоих, купался каждое утро, перья блестели. Здоровее его в будке был разве что сам Варлаам.
В середине октября он сдался в первый раз. Вечером сказал Венере, что, видно, не судьба. Будет у него просто жёлтая птица. Красивая. Молчаливая. Тоже ничего.
— Будет как я на твоих концертах, — сказала Венера Павловна. — Молча терпит.
— Ты на каких моих концертах?
— Я сорок лет на твоих концертах, Чижиков. Бесплатно и без антракта.
Варлаам хмыкнул и засвистел «Подмосковные вечера». На «если б знали вы» съехал, как всегда. Венера закрыла глаза.
Был четверг, последняя неделя октября. С утра моросило, к обеду распогодилось, на рынке было людно: перед выходными брали мясо, картошку мешками, мёд. Варлаам с восьми утра поставил три пары набоек, перешил ремешок на сумке, заклеил подошву на детском ботинке. Радио, как всегда, бубнило на полке. Кассету он в тот день не ставил: магнитофон начал жевать плёнку, и Варлаам побоялся совсем её загубить.
Около двух к окошку подошла постоянная клиентка. Невысокая женщина лет шестидесяти пяти, в сером пальто и вязаном берете, с большой сумкой. Тридцать пять лет она проработала в городской библиотеке, последние двадцать смотрительницей читального зала, а теперь была на пенсии и ходила к Варлааму каждую осень. Сапоги у неё были хорошие, старые, финские, и каждую осень у них стёсывались набойки.
— Опять набоечки, — сказала она, ставя сапоги на полочку.
— Сделаем, — сказал Варлаам. — Подождёте? Минут двадцать.
— Подожду.
Она часто ждала прямо в будке, на втором табурете у стены, с книжкой. Варлаам снял с лапы чужой ботинок, надел её сапог, сорвал старую набойку. И тут понял, что с утра ничего не ел, а живот у него урчит громче радио.
— Слушайте, — сказал он. — Посидите пять минут? Я до чебуречной и обратно. Если кто придёт, пусть ждёт.
— Идите, — сказала смотрительница читального зала. — Я посторожу.
Варлаам повесил фартук на гвоздь, кивнул Желтку и вышел.
В чебуречной у мясного павильона была очередь человек на шесть. Варлаам взял два с мясом и стакан чаю, выпил чай стоя, чебуреки завернул в салфетку и пошёл обратно мимо картофельных мешков и лотков с мёдом. Всего вышло минут семь, не пять.
Метров за двадцать до будки он услышал канарейку.
Сначала подумал, что кто-то из продавцов принёс на рынок птицу. Потом понял, что звук идёт из его собственной открытой двери. Первая мысль была про кассету: смотрительница заскучала и включила. Но магнитофон с утра жевал плёнку, и Варлаам сам вынул из него кассету и сунул в ящик с гвоздями.
Он ускорил шаг. Пение было не такое, как на кассете. Ближе, плотнее, громче, чем могла бы петь такая маленькая птица. Длинная катящаяся трель, потом что-то булькающее, как вода в трубе, потом три тихих, низких, круглых звука, как будто кто-то дул в пустую бутылку. И снова трель.
Варлаам машинально вытянул губы, чтобы подсвистеть. Он делал это всю жизнь: где музыка, там и он.
Из окошка будки высунулась смотрительница читального зала. Лицо у неё было такое, какое, наверное, бывало в читальном зале, когда кто-то из студентов ронял стопку словарей. Она замахала ему обеими руками.
— Только не свистите! — шёпотом крикнула она. — Ради бога, не свистите сейчас!
Варлаам замер посреди прохода с чебуреками в руках.
Желток сидел на верхней жёрдочке под самым потолком будки. Он вытянулся, приподнял клюв, и горло у него ходило ходуном, перья на груди дрожали. Клюв был открыт совсем чуть-чуть, а звук шёл такой, что его было слышно в мясном ряду. Трель, перелив, бульканье, три низких круглых ноты. И опять, и опять, каждый раз немного по-другому.
Варлаам стоял и не дышал. Рядом остановилась продавщица из мясного ряда, которая шла куда-то с пустым ящиком. Подошёл грузчик с тележкой и тоже встал. Мужик из рыбного ряда высунулся из-за прилавка. Никто ничего не говорил. Просто стояли и слушали, как в железной будке размером два на два с половиной поёт жёлтая птица.
Пел Желток минуты четыре. Потом смолк, встряхнулся, почесал лапкой под клювом и как ни в чём не бывало пошёл к кормушке.
Продавщица из мясного ряда первая пришла в себя.
— Ну, — сказала она громко. — Значит, кенар.
И ушла со своим ящиком, не оглядываясь.
Варлаам вошёл в будку. Смотрительница читального зала сидела на табурете у стены, с книжкой на коленях, и держала палец на странице.
— Что вы с ним сделали? — спросил Варлаам. Голос у него сел.
— Ничего, — сказала она. — Радио у вас уплыло с волны и зашипело, я его выключила. Простите, привычка. Не люблю, когда шумит. Сидела, читала. Тихо было. Он сначала спустился пониже, посмотрел на меня. Потом попробовал тихонько, вполголоса. Потом сильнее. А потом вот.
— Вы ему не свистели?
— Нет, конечно. Я двадцать лет в читальном зале простояла. Я свистеть не умею, я умею «тише».
Варлаам сел на свой табурет. Посмотрел на Желтка. Посмотрел на радио. Посмотрел на ящик с гвоздями, где лежала кассета.
— Это что же получается, — медленно сказал он. — Он мне два месяца…
— Варлаам, — мягко сказала смотрительница. — Вы же ни минуты не молчите. Я к вам седьмую осень хожу. Вы свистите, радио играет, молоток стучит. Ему вставить было некуда.
Варлаам долго молчал. Это было, наверное, самое долгое его молчание за двадцать лет в будке. Желток сверху поглядывал на него и чистил крыло.
Потом Варлаам доделал набойки, денег со смотрительницы не взял, а один чебурек отдал ей в салфетке.
На следующее утро он пришёл в будку, повесил клетку на крюк, снял полотенце. Радио включать не стал. Сел на табурет, надел фартук, взял сапог.
Молчать оказалось невыносимо. Губы сами складывались свистеть. Он ловил себя, сжимал рот, стучал молотком и шёпотом ругался. Минут через сорок Желток пошевелился, перебрался на верхнюю жёрдочку, вытянул шею и запел.
Варлаам от радости засвистел ему в ответ.
Желток тут же замолчал.
— Понял, — сказал Варлаам вслух. — Понял, понял. Извини.
Неделю он учился. Работал по утрам молча, радио больше не включал, кассету отнёс домой. Желток пел каждое утро, а потом ещё раз после обеда, когда на рынке становилось тише. Покупатели, подходя к окошку, сначала говорили громко, а потом замечали лицо Варлаама, его палец у губ, и переходили на шёпот. Грузчики катили тележки в объезд будки. Мужики из рыбного ряда спорили уже о другом: чей кенар громче, Варлаама или того старика в восьмиклинке с птичьего рынка.
Свистеть Варлаам не бросил. Не смог бы, да и не собирался. Он просто научился делать то, о чём ему тогда сказала Венера. Высвистывал одну фразу и замолкал. Ждал. Иногда пять секунд, иногда полминуты. И Желток отвечал ему своей трелью. Потом опять Варлаам, потом опять Желток. Как будто два мужика через стенку, как раньше с соседом из ключевого ларька.
Венера Павловна пришла в понедельник, с термосом, и застала это. Встала у двери и слушала, не говоря ни слова. Потом налила мужу борща.
— Сорок лет, — сказала она. — Сорок лет я тебе говорю, Чижиков: помолчи хоть минуту. А тут птичка за сто грамм весу, и пожалуйста.
— Он поменьше ста, — сказал Варлаам.
— Тем более.
В самом начале ноября на птичьем рынке Варлаам снова встретил старика в восьмиклинке и рассказал ему всё. Старик выслушал, кивнул.
— Бывает, — сказал он. — Кенару для песни место нужно, промежуток. А какой промежуток, если вы и так за двоих. Вы ещё увидите: он сейчас песню перестраивать будет. Кенары каждый год её переделывают, осенью особенно. Что слышат, то и берут.
Варлаам не очень понял, что это значит. Понял он через неделю.
Был обычный вторник. Венера Павловна пришла на рынок за мёдом и заглянула в будку. Варлаам молча подбивал каблук. Желток на верхней жёрдочке начал, как обычно, с длинной трели. Потом три низкие круглые ноты. А потом вдруг вывел короткую фразу, которую не пела ни одна птица на кассете.
Венера Павловна узнала её сразу. Это было «если б знали вы».
И на самом высоком месте, ровно там, где сорок лет съезжал Варлаам, Желток взял ноту чуть ниже, чем нужно. На волосок. Точно так же.
Венера села на табурет у стены, закрыла лицо руками и засмеялась так, что у неё затряслись плечи. Смеялась она долго, до слёз, вытирала глаза рукавом и не могла остановиться.
— Чижиков, — наконец выговорила она. — Он твою фальшь выучил. Ты понимаешь? Он из всего, что ты ему два месяца свистел, взял одну фальшь.
— Это не фальшь, — сказал Варлаам. Он стоял с молотком в руке и улыбался во всё лицо. — Это авторская версия.
С тех пор в будке у рынка по утрам тихо. Варлаам работает молча, а на перерыв высвистывает «Подмосковные вечера» ровно до слов «если б знали вы» и останавливается. Дальше поёт Желток. С той же нотой, что и хозяин.
Венера Павловна говорит, что теперь в городе две авторские версии, и обе живут в одной будке.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
