Две метёлки
Ольга уехала в первых числах сентября, через три дня после линейки. Новую линию на кондитерской фабрике в другом городе без неё запустить не могли: она была единственным технологом, который учился работать на этих машинах ещё у завода-изготовителя. Командировку ей поставили на три месяца, до середины декабря. Дома остались Андрей и Варя. Андрей, тридцать шесть лет, автомеханик из сервиса на Заводской, руки в мелких порезах, которые не отмываются до конца даже хозяйственным мылом. И Варя, семь лет, первый «Б», волосы до пояса.
Волосы были отдельной историей. Ольга не стригла дочь ни разу, только подравнивала кончики раз в полгода, и каждое утро, сколько Андрей себя помнил, на кухне начиналось одинаково: Варя сидит на табуретке и ест кашу, а мама у неё за спиной плетёт. Колосок, «рыбий хвост», две косички с бантами, коса набок. Андрей в это время обычно уже грел машину во дворе и видел только результат.
Перед отъездом Ольга показала ему, как делать хвост. Один. Объяснила на пальцах, потом на Варе, потом ещё раз на Варе. Андрей кивал. Хвост он освоил.
Освоил по-своему. Первую неделю он стягивал Варины волосы чёрными канцелярскими резинками из ящика с квитанциями, пока Варя однажды вечером не расплакалась, пытаясь снять такую резинку вместе с клоком. В субботу они поехали в торговый центр и купили набор мягких резинок, сорок штук, всех цветов. Варя выбрала себе розовые и жёлтые. Андрей молча добавил в корзину расчёску с редкими зубьями, потому что старой расчёской у него получался не хвост, а войлок.
К октябрю он делал уже два хвоста. Не всегда на одной высоте. Левый у него почему-то выходил чуть выше, прямо над ухом, а правый съезжал к затылку, и как Андрей ни отмерял, как ни прикладывал расчёску вместо линейки, ровно не получалось. Варя смотрелась в зеркало в прихожей, трогала левый хвост, вздыхала и шла обуваться.
Каждый вечер ровно в девять звонила Ольга. Варя рассказывала про буквы, про то, что Тимур опять залез под парту, про столовскую запеканку с изюмом. Ольга спрашивала про домашнее задание, про куртку, про то, ест ли папа что-нибудь кроме пельменей. Про волосы Варя не говорила ничего. Андрей это заметил не сразу.
«Отрежь мне волосы»
В середине ноября учительница, Елена Викторовна, раздала детям листочки со стихами. В конце месяца, в пятницу перед Днём матери, первоклассники давали концерт. Мамы приходят в актовый зал, дети читают стихи и поют, потом все вместе пьют чай с пирогами в классе. Варе достались четыре строчки про мамины руки. Она выучила их за вечер и прочитала Андрею с табуретки, как со сцены.
— А мама придёт? — спросила Варя, слезая.
— Мама в командировке, Варюш, — ответил Андрей. — Но мы тебя снимем на видео. Целиком, от первого слова до поклона. И отправим ей в тот же вечер.
Варя кивнула и ушла в комнату. Андрею показалось, что всё в порядке.
Через три дня она пришла из школы и не стала раздеваться. Стояла в прихожей в куртке и шапке и смотрела в пол. Андрей в тот день работал до обеда и как раз жарил картошку.
— Ты чего? — спросил он, выглянув из кухни. — Двойку схватила?
— Пап, — сказала Варя, не поднимая головы. — А можно мне отрезать волосы? Коротко. Как у мальчиков.
Андрей выключил плиту.
Выяснилось всё постепенно, за картошкой, которая успела остыть. На репетиции концерта девочки сравнивали причёски. У Миланы был колосок с белыми лентами, у Сони две корзиночки, у Алисы коса набок, которую мама переплетала ей прямо в раздевалке. Девочки говорили, что на концерт мамы сделают ещё красивее. А Тимур, тот самый, который лазил под парты, посмотрел на Варины хвосты и громко, на весь класс, сказал: «Соколова, у тебя на голове две метёлки. Одна выше, другая ниже». Засмеялись не все. Но Варе хватило.
— Мама будет смотреть видео, — сказала Варя, ковыряя вилкой картошку. — А у меня метёлки. Лучше короткие. Короткие ведь никто не плетёт.
— А маме что скажем? — осторожно спросил Андрей.
— Не говори маме, — быстро попросила Варя. — Пожалуйста. Она расстроится, что далеко.
Андрей пообещал не говорить. И пообещал подумать про стрижку. Хотя думать про стрижку не собирался ни секунды.
Голова из «Локона»
Вечером, когда Варя уснула, Андрей сел на кухне и открыл в телефоне первое попавшееся видео про колосок. Девушка с длинными ногтями за четыре минуты сплела на модели аккуратную косу и ни разу не остановилась. Андрей пересмотрел видео трижды на половинной скорости. Потом взял три кухонных полотенца, связал их концами и попробовал на них. Полотенца расползлись.
Пробовать на Варе было нельзя. Варя спала, а утром ей в школу, и если он полчаса будет дёргать её за волосы и начинать заново, никакого концерта она уже не захочет. К тому же Андрей хорошо знал свою работу: прежде чем лезть в чужой двигатель, надо разобрать такой же на стенде. Стенда у него не было.
Стенд нашёлся на первом этаже соседнего дома, в парикмахерской «Локон», куда Андрей два раза в год ходил стричься под машинку. Утром, отведя Варю в школу, он зашёл туда прямо в рабочей куртке. Мастер Лариса, крупная женщина лет пятидесяти с карандашом за ухом, выслушала его, не перебивая.
— Значит, колосок, — повторила она. — К концерту. Сами.
— Сам, — подтвердил Андрей. — Мне бы потренироваться на чём-нибудь. У вас, может, есть такие головы, на которых учатся?
Лариса посмотрела на него долгим взглядом, потом ушла в подсобку и долго там чем-то гремела. Вернулась с большим пакетом из гипермаркета. Из пакета торчали длинные тёмно-каштановые волосы.
— Учебная голова, — сказала Лариса и поставила пакет на стойку. — На ней три выпуска учениц тренировались. Волосы почти натуральные, косу держат. Внизу струбцина, к столу прикручивается. Забирайте насовсем, мне её всё равно некуда ставить.
— Сколько я должен? — спросил Андрей.
— Фотографию дочки с косой покажете, — усмехнулась Лариса. — И не тяните пряди, как трос на лебёдке. Волосы любят, когда их гладят.
Домой Андрей нёс пакет под мышкой. В лифте вместе с ним поднималась соседка с девятого этажа с мопсом. Мопс сначала обнюхал пакет, потом сел и залаял на торчащие волосы. Соседка посмотрела на пакет, потом на Андрея, потом опять на пакет и до самого пятого этажа не сказала ни слова. Андрей вышел и только в квартире сообразил, как это выглядело со стороны.
Голову он спрятал на антресоль, за коробку с ёлочными игрушками. Варе решил ничего не говорить. Если ничего не выйдет, так хоть позора меньше.
Окно без штор
Тренировался он ночью. Варя засыпала в половине десятого, сразу после маминого звонка. Андрей мыл посуду, доставал с антресоли пакет, прикручивал струбцину к краю кухонного стола и включал над столом лампу с жёлтым абажуром. Голова садилась ровно, затылком к нему, лицом к окну. Лица у неё, по счастью, почти не было: гладкий бежевый пластик, намёк на нос и нарисованные брови, стёртые за три выпуска учениц. Андрей про себя называл её Людмилой Ивановной, как завуча в своей школе, которая тоже никогда не улыбалась.
Первая ночь ушла на то, чтобы просто разделить волосы на три равные пряди. Они не делились. Одна выходила толстой, вторая тонкой, третья всё время путалась с первой. Андрей ставил видео на паузу, прижимал пальцем нужный кадр, снова пробовал. В два часа ночи у него получилась коса. Кривая, толстая, похожая на корабельный канат. Он смотрел на неё минут пять, потом расплёл и лёг спать.
Вторая ночь вышла лучше. Третья хуже. На четвёртую он понял, что колосок отличается от обычной косы тем, что в каждую прядь по пути подхватываются новые волосы сбоку, и если подхватывать неравномерно, коса уходит вбок, как машина с неправильным схождением. Эта мысль его неожиданно успокоила. Схождение Андрей выставлять умел.
Штор на кухне не было. Ольга перед отъездом сняла их постирать, повесить не успела, и они так и лежали сложенные на стиральной машине. Кухонное окно на пятом этаже смотрело во двор, а через двор, метрах в тридцати, стояла такая же пятиэтажка. Ночью в ней почти все окна были тёмные. Почти.
На четвёртом этаже дома напротив жила Зинаида Павловна. Семьдесят восемь лет, давление, бессонница. Ночами она не спала с тех пор, как ушла на пенсию, и давно к этому привыкла: заваривала ромашку, садилась у окна в кресло, укрывала колени пледом и смотрела во двор. Двор ночью был скучный. Фонарь, детская горка, чья-то кошка на капоте. Зато окна напротив Зинаида Павловна знала наперечёт. Кто во сколько ложится, у кого телевизор до утра, у кого плачет ребёнок.
Окно на пятом этаже, у Соколовых, до ноября гасло в одиннадцать.
В ноябре оно гаснуть перестало. Каждую ночь, до часу, до двух, а однажды до половины четвёртого, там горела жёлтая лампа. Под лампой сидел Андрей. А перед ним на столе стояла женская голова с длинными тёмными волосами.
Первую ночь Зинаида Павловна решила, что ей показалось. Очки были на тумбочке, а без очков всё, что дальше вытянутой руки, у неё расплывалось. Во вторую ночь она надела очки. Мужчина сидел за столом и тянул голову за волосы. Расчёсывал, разделял, что-то наматывал на пальцы, снова тянул. Иногда отклонялся назад и долго смотрел. Иногда хватался за собственную макушку обеими руками. А голова смотрела прямо в окно, на Зинаиду Павловну. Бежевая, неподвижная, с длинными тёмными волосами, разобранными на пряди.
В третью ночь было хуже всего. В начале третьего Андрей открутил голову от стола, сунул её под мышку и вынес из кухни. Свет погас. Зинаида Павловна поставила чашку с ромашкой мимо блюдца.
Сигнал
Утром на лавке у второго подъезда она рассказала всё Валентине Ивановне. Валентина Ивановна дружила с ней сорок лет и обычно Зинаиде верила, но тут засомневалась.
— Зин, ну какая голова, — сказала она. — Тебе давление мерили?
— Мерили, — отрезала Зинаида Павловна. — Сто сорок на девяносто, как у космонавта. А ты мне скажи, Олю его кто видел? Жену?
Валентина Ивановна задумалась. Олю с сентября никто не видел. Говорили, что командировка. Но какая командировка бывает на три месяца, на лавке у второго подъезда никто толком объяснить не смог.
К обеду к разговору присоединилась соседка с мопсом. Она рассказала про лифт, про пакет и про длинные тёмные волосы, которые оттуда торчали. Мопс подтвердил коротким лаем. К вечеру в чате дома кто-то осторожно спросил, не знает ли кто, как дела у Ольги Соколовой с пятого этажа, а то давно не видно. Ему ответили три смайлика с испуганными глазами и одно сообщение: «Вот и мы думаем».
Андрей чата не читал. Он видел только, что бабушки у подъезда замолкают, когда он с Варей проходит мимо, а Валентина Ивановна, которая раньше всегда угощала Варю карамелькой, теперь смотрит на него поверх очков и прижимает к себе сумку. Андрей решил, что это из-за Вариных хвостов. Весь двор, наверное, видит, что ребёнок ходит растрёпанный. От этой мысли он в ту ночь сидел над Людмилой Ивановной до трёх.
Через два дня, в двадцать два сорок, в дверь позвонили.
Варя уже спала. Андрей как раз доплёл третью за вечер косу и впервые остался ею почти доволен. Услышав звонок, он машинально набросил на голову кухонное полотенце, чтобы Варя не увидела, если проснётся, и пошёл открывать с расчёской в руке и розовой резинкой на запястье.
На пороге стояла Зинаида Павловна из дома напротив, в пальто поверх халата. А рядом с ней молодой лейтенант в форменной куртке, с папкой под мышкой и красными от мороза ушами.
— Добрый вечер, — сказал лейтенант и откашлялся. — Участковый уполномоченный Самохин. Андрей Николаевич Соколов? Тут такое дело. Поступило обращение от граждан. Разрешите, я на кухню гляну? Буквально на минуту.
Зинаида Павловна вцепилась в дверной косяк. Андрей посмотрел на участкового, на бабушку, на розовую резинку у себя на запястье и отступил в сторону.
На кухне горела жёлтая лампа. На столе под полотенцем угадывались очертания головы.
— Это что у вас там? — тихо спросил Самохин.
— Людмила Ивановна, — честно ответил Андрей и снял полотенце.
Секунду на кухне стояла полная тишина. Самохин смотрел на бежевый пластиковый затылок и почти законченный колосок с розовой резинкой на конце. Зинаида Павловна смотрела туда же, и лицо у неё медленно менялось.
— Учебная, — объяснил Андрей. — Из парикмахерской, из «Локона». Мне Лариса отдала. У дочки концерт в конце месяца, а я, кроме хвоста, ничего не умею. Жена в командировке до декабря. Вот, учусь по ночам, чтобы Варя не видела. Если хотите, могу Ольгу по видео набрать, она ещё не спит.
Лейтенант Самохин отвернулся к окну и долго кашлял в кулак. Плечи у него тряслись.
— Не надо никого набирать, — выговорил он наконец. — У меня у самого дочка, три года. Жена ей плетёт вот это… как его. А я даже резинку надеть не могу, она у меня всё время слетает.
Он открыл папку, что-то коротко записал и закрыл.
— Обращение не подтвердилось, — сказал он уже официальным голосом. — Претензий нет. Хорошего вечера.
Зинаида Павловна не уходила. Она подошла к столу вплотную, наклонилась над колоском и долго его разглядывала. Потом подцепила одну прядь кривым артритным пальцем.
— Кто ж так плетёт, — проворчала она. — Пряди толстые хватаешь, вот он у тебя и как канат. И подхват неровный. Слева берёшь больше, справа меньше, коса и уезжает.
Сорок один год в «Чародейке»
Андрей не сразу понял, откуда бабушка из дома напротив знает слово «подхват». Объяснила она сама, уже сидя на табуретке с чашкой чая, который Андрей ей налил, потому что выставить человека в халате в ноябрьскую ночь было неудобно. Сорок один год Зинаида Павловна отработала мастером в парикмахерской «Чародейка» на проспекте. К ней записывались за месяц. Невесты, выпускницы, артистки из областного театра. Косы она плела такие, что их фотографировали для журнала.
— А потом руки, — сказала она и положила на стол ладони. Пальцы были узловатые, чуть подрагивали. — Ножницы ещё держу. А плести уже не могу, пряди выскальзывают. Пятнадцать лет как не плету.
Она посмотрела на Людмилу Ивановну, потом на Андрея.
— Колосок у вас на концерте полкласса будет, — сказала Зинаида Павловна. — Неинтересно. Мы сделаем корону. Голландскую косу вокруг головы, с лентой. Пряди не сверху кладёшь, а снизу подводишь, тогда коса не лежит, а стоит. Две недели у тебя есть?
— Полторы, — сказал Андрей.
— Хватит, — решила она. — Я всё равно не сплю. Ты, я вижу, тоже. Завтра в одиннадцать приду. И штору повесь, ради бога. Я из-за тебя три ночи валерьянку пила.
Так у Андрея появилась учительница.
Каждую ночь в одиннадцать Зинаида Павловна переходила двор в пальто поверх халата, с собственной расчёской-хвостиком в кармане, той самой, из «Чародейки», с чёрной ручкой-спицей. Садилась сбоку и командовала. Руки сухие. Пряди тоньше, вот так, с мизинец. Натяжение одинаковое, слева и справа. Ленту вплетать с середины, а не с начала, иначе съедет. И не сопеть.
— Ты дышишь, как будто гайку откручиваешь, — сердилась она. — Волосы это чувствуют. Дыши ровно.
Андрей дышал ровно. На пятую ночь корона у него получилась целиком, от левого уха через затылок к правому и обратно, и не развалилась, когда он открутил струбцину и повертел Людмилу Ивановну в руках. Зинаида Павловна посмотрела, хмыкнула и сказала: «Ну, на троечку». Это была первая её похвала.
Шторы он повесил. Двор, впрочем, успокоился не до конца. Теперь на лавке у второго подъезда обсуждали, зачем Зинаида Павловна каждую ночь ходит к молодому соседу и сидит у него до двух. Валентина Ивановна даже пробовала выяснить это прямо. Зинаида Павловна ответила, что учит человека ремеслу, и больше ничего не сказала. Ей нравилось, что о ней снова говорят.
Ольга по видео пару раз спросила, почему у Андрея такие синяки под глазами. Андрей сказал, что на работе завал. Ольга поверила не до конца, но промолчала.
Корона
В пятницу, в день концерта, Андрей разбудил Варю в шесть утра.
— Рано же, — сонно сказала Варя, натягивая одеяло на голову.
— Садись на табуретку, — сказал Андрей. — Ешь кашу. И не вертись.
Варя села, взяла ложку и тут почувствовала, что папа за спиной делает что-то не то. Не стягивает волосы в хвост одним рывком, как обычно. Расчёсывает долго, по прядке. Разделяет. Что-то тянет у левого уха, бережно, почти не больно. Варя замерла с ложкой над тарелкой.
— Пап, ты что делаешь? — шёпотом спросила она.
— Не вертись, — повторил Андрей. — Мне ленту вплетать.
Корона заняла сорок минут. Один раз прядь выскользнула над правым ухом, и Андрей, не сказав ни слова, расплёл до затылка и начал этот кусок заново. Варя сидела, не шевелясь, и каша остыла. Когда он закрепил конец косы невидимкой и спрятал его под ленту, Варя слезла с табуретки, побежала в прихожую к большому зеркалу и стояла там так долго, что Андрей пошёл посмотреть, всё ли в порядке.
Варя стояла и молча трогала белую ленту пальцем. Коса шла вокруг всей головы ровным высоким валиком, как у принцессы на открытке, и нигде, ни слева, ни справа, ничего не было выше или ниже.
— Это ты сам? — спросила она, не оборачиваясь.
— Сам, — сказал Андрей. — Ну, почти сам.
Концерт
В раздевалке Варю окружили через минуту. Девочки трогали ленту, ходили вокруг, Алиса даже встала на скамейку, чтобы посмотреть сверху, где коса начинается и где кончается. Где начало и где конец, не разобрал никто. Мама Миланы, высокая женщина в бежевом пальто, присела перед Варей на корточки.
— Это в каком салоне так делают? — спросила она. — Я такую корону только у невест видела.
— Мне папа заплёл, — сказала Варя и показала на Андрея, который стоял у вешалок в рабочей куртке и не знал, куда девать руки.
Мама Миланы медленно поднялась и посмотрела на Андрея так, будто он только что на её глазах перебрал двигатель голыми руками.
Тимур в тот день про метёлки не сказал ничего. Он вообще весь концерт промолчал. Только когда класс выходил на поклон, он оказался рядом с Варей и, глядя в пол, буркнул: «Красиво». Варя потом пересказывала это слово дома раз десять, с разной интонацией.
Свои четыре строчки про мамины руки она прочитала громко и ни разу не сбилась. А на последней строчке нашла глазами Андрея в третьем ряду, с телефоном на вытянутых руках, и улыбнулась прямо в камеру.
Видео ушло Ольге в обед. Через три минуты Ольга позвонила. Она плакала и смеялась одновременно и всё спрашивала, кто так заплёл, какая парикмахерша, сколько стоило.
— Папа, — сказала Варя в телефон. — Он по ночам учился. На голове.
— На какой голове? — не поняла Ольга.
Андрею пришлось рассказывать всё. Про «Локон», про лифт с мопсом, про участкового и про Зинаиду Павловну. Ольга слушала молча, только один раз переспросила: «Людмила Ивановна?» И долго смеялась.
Очередь в раздевалке
Мама Миланы позвонила в воскресенье. Извинилась, что беспокоит, и спросила, не мог бы Андрей перед новогодним утренником, если ему не трудно, если будет время, заплести Милану. Хоть простой колосок. У неё самой руки не из того места, а Милана после концерта ни про что другое не говорит.
Во вторник позвонила мама Алисы. В среду мама Сони. В четверг написала мама близняшек Ани и Ксюши, у которых, как она выразилась, «четыре метра волос на двоих».
Двадцать шестого декабря, в семь двадцать утра, в школьной раздевалке на скамейке сидел Андрей с расчёской в руке. Перед ним на табуретке сидела Милана. За Миланой стояли ещё шесть девочек, а за девочками мамы с кофе в бумажных стаканчиках. Чуть в стороне, на стуле, который ей вынес охранник, сидела Зинаида Павловна в пальто и следила, чтобы пряди были не толще мизинца. Последним в очередь встал лейтенант Самохин в гражданском, с трёхлетней дочкой на руках. Он сказал, что сам плести не будет, а будет смотреть и запоминать.
Утренник начался на пятнадцать минут позже. Елена Викторовна ничего не сказала. Она тоже стояла в очереди, только не за косой, а за советом, как заколоть собственную чёлку.
Свет в окне напротив
Ольга вернулась семнадцатого декабря, поздно вечером, с двумя чемоданами и коробкой конфет с той самой фабрики. Варя к тому времени уже спала. Ольга прошла на кухню, увидела на холодильнике бежевую голову с аккуратной короной и белой лентой и остановилась.
— Это она? — спросила Ольга шёпотом.
— Она, — сказал Андрей. — Людмила Ивановна. Знакомьтесь.
Ольга долго смотрела на корону. Потом сняла с волос резинку, тряхнула головой и села на Варину табуретку спиной к мужу.
— Мне за двенадцать лет никто ни разу косу не заплёл, — сказала она. — Давай, мастер. Показывай, чему научился.
Андрей взял расчёску.
Через двор, на четвёртом этаже, у окна сидела Зинаида Павловна с ромашковым чаем. Шторы у Соколовых теперь висели, и разглядеть было ничего нельзя, только два силуэта под жёлтой лампой. Один сидел, другой стоял за ним и что-то делал руками, долго и осторожно. Зинаида Павловна посмотрела на них, допила чай, сказала вслух самой себе: «Ну, на четвёрочку». И впервые за много лет легла спать до полуночи.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
