Нью-Йорк, 1945 год. В Гринвич-Виллидж, на Западной Третьей улице, открывается новый клуб. Над входом имя хозяина. По вечерам внутри тесно и накурено, звенят стаканы, на крошечной сцене труба, кларнет, тромбон и барабаны играют горячий чикагский джаз.
Хозяин сидит тут же, с гитарой на коленях. Худощавый, с гладко зачёсанными назад волосами, в галстуке-бабочке и с белым платочком в нагрудном кармане. Он почти не играет соло, зато знает всех музыкантов города, и все музыканты знают его. А язык у него такой, что его остроты будут пересказывать и через полвека.
Продюсер Хэнк О’Нил потом скажет, что это был первый джаз-клуб, на двери которого стояло имя музыканта. Клуб назывался просто: «У Эдди Кондона».
А начиналась эта история в крошечном городке в Индиане, где маленький Эдди был младшим из девяти детей и слушал, как мать с сёстрами поют церковные гимны.
Гудленд, Индиана
Альберт Эдвин Кондон родился 16 ноября 1905 года в Гудленде, штат Индиана. Это городок среди кукурузных полей на северо-западе штата, каких на Среднем Западе сотни: элеватор, железнодорожная станция, несколько улиц, церковь.
Родители, Джон и Маргарет Кондон, в девичестве Макгроу, были ирландцами по корням и ревностными католиками. Дед Эдди, Дэвид Кондон, когда-то приехал в Америку из Ирландии. Детей в семье было девять, и Альберт оказался самым младшим. Дома его звали Эдди, и это имя прилипло к нему на всю жизнь.
Отец, как пишут биографы, держал торговлю спиртным. В те годы на Среднем Западе всё громче требовали запретить выпивку, и, по одной из биографий, Кондоны в 1907 году переехали через границу штата в Иллинойс, подальше от индианских запретов. Так Эдди оказался в городке Моменс, а потом в Чикаго-Хайтс, рабочем пригороде большого Чикаго.
Дом, где пели все
Дом Кондонов был шумным и музыкальным. Мать и пятеро сестёр Эдди пели гимны. Братья и сёстры кто играл на фортепиано, кто на духовых. Если в доме девять детей и половина из них что-то наигрывает, тишины там не бывает никогда.
Учился Эдди в католической школе Святой Агнессы, а потом в старшей школе Блум в Чикаго-Хайтс. Строгие порядки, обязательные мессы и благочестие по расписанию ему, мягко говоря, не нравились. Годы спустя он описывал своё религиозное воспитание без всякого умиления.
Отдушиной была музыка. Первый инструмент ему подарил кто-то из старших братьев, и это была укулеле, маленькая гавайская гитарка с четырьмя струнами. Как звали брата, теперь рассказывают по-разному. Но мальчишка вцепился в подарок намертво.
С укулеле он перешёл на банджо. В начале двадцатых банджо было сердцем любого танцевального оркестра: громкое, звонкое, оно отбивало ритм так, что его слышали в самом дальнем углу зала. Гитара в те годы ещё не умела перекричать трубы, а банджо умело.
Эдди учился быстро. Он подбирал на слух всё, что слышал на танцах и на пластинках, и очень скоро понял, что школа его больше не интересует.
Профсоюзный билет в пятнадцать
В 1921 году ему было пятнадцать. Именно тогда он получил свой первый профсоюзный билет музыканта. Случилось это в Уотерлу, штат Айова, за сотни километров от дома.
Без такого билета в те годы нельзя было играть в приличных местах: профсоюз музыкантов следил, чтобы никто не работал без карточки и за бесценок. Пятнадцатилетний парень с банджо, получивший такую карточку, становился профессионалом. Взрослым, со своим заработком и своей дорогой.
В Айову его позвал, как пишут, старший брат Клифф, который жил в Сидар-Рапидс. В сентябре 1921 года Эдди играл там с местным оркестром Билла Энгельмана. А потом попал в ансамбль саксофониста Холлиса Пиви с лихим названием «Джазовые бандиты». Они колесили по Среднему Западу и играли то, что тогда называли новой горячей музыкой, в духе знаменитого Original Dixieland Jazz Band.
Танцплощадки, летние павильоны, гостиницы, вокзалы, переезды в ночных поездах. Пятнадцатилетний мальчишка из Иллинойса жил жизнью странствующего музыканта. Вот где начиналась его настоящая школа.
Встреча с Биксом
Где-то в этих странствиях Эдди встретил человека, который стал для него и для целого поколения музыкантов главным примером. Это был корнетист Бикс Бейдербек, парень из Давенпорта, штат Айова, всего на два с половиной года старше.
У Бикса был звук, которого не было ни у кого. Чистый, круглый, будто колокол, и при этом горячий. Молодые музыканты Среднего Запада ездили за ним из города в город, чтобы послушать хоть один вечер.
Кондон играл вместе с Бейдербеком и в Чикаго, и в Сиракьюсе, штат Нью-Йорк. Они подружились, и потом именно Эдди познакомит Бикса со своими чикагскими приятелями. Дружба эта продлится до ранней смерти Бикса в 1931 году.
Ребята из Остин-Хай
В 1924 году Эдди вернулся в Чикаго. И попал в компанию, которая потом войдёт в историю джаза как «банда из Остин-Хай».
Остин-Хай была обычной средней школой в западной части Чикаго. Несколько её учеников однажды услышали пластинки новоорлеанских музыкантов и пропали. Корнетист Джимми Макпартленд, саксофонист Бад Фримен, кларнетист Фрэнк Тешемахер, контрабасист Джим Ланиган. К ним прибились барабанщики Дэйв Таф и Джин Крупа, пианист Джо Салливан. И банджоист Эдди Кондон.
Вечерами они ехали на Южную сторону Чикаго, в чёрные кварталы, где в клубах и танцзалах играли Кинг Оливер, Луи Армстронг, кларнетист Джимми Нун. Мальчишки садились поближе к сцене и слушали, затаив дыхание, а потом до утра пытались повторить услышанное. В мемуарах Кондон вспоминал, что эти ребята говорили о джазе так, будто это новая религия.
Он и сам поначалу мечтал о другом инструменте. Хотел играть на фортепиано, как Фэтс Уоллер, даже брал уроки. Но однажды услышал своего приятеля Джо Салливана и понял, что так, как Салливан, ему не сыграть никогда. Остался при банджо и ритме.
Зато у Эдди нашлось то, чего не было у остальных. Он умел договариваться. Находить работу, уговаривать хозяев клубов, знакомить нужных людей, собирать музыкантов в одной комнате в нужный час. Виртуозом он не был и в солисты не рвался. Зато собрать всю компанию в одной комнате умел как никто.
В 1926 году вся эта компания работала под вывеской «Волверины Хаска О’Хары». А в следующем году случилось то, ради чего Кондона и помнят историки джаза.
Четыре пластинки декабря 1927-го
В декабре 1927 года в чикагской студии фирмы OKeh собрались ребята из той самой компании. Сессию устроили Эдди Кондон и певец Ред Маккензи, хотя сам Маккензи на записях не играл и не пел. Пластинки вышли под названием «Чикагцы Маккензи и Кондона».
Они записали четыре вещи: «China Boy», «Sugar», «Nobody’s Sweetheart» и «Liza». Тешемахер на кларнете, Макпартленд на корнете, Фримен на теноровом саксофоне, Салливан за роялем, Крупа за барабанами, Ланиган на басу, Кондон на банджо.
Для Крупы это была одна из первых записей. Говорят, хозяева студии опасались, что большой барабан и тарелки «перегрузят» звукозаписывающую иглу, но мальчишки настояли на своём. Так на пластинке впервые зазвучала полная ударная установка в чикагском духе.
Музыканты потом называли эти записи рождением «чикагского стиля». Не новоорлеанский джаз и не танцевальная музыка для отелей, а жёсткий, напористый, нервный звук белых чикагских ребят, выросших на пластинках Оливера и Армстронга. Сам Кондон вспоминал ту сессию с нежностью и сравнивал её с подарком, перевязанным семью разноцветными лентами.
Нью-Йорк и гитара
В мае 1928 года почти вся чикагская компания перебралась в Нью-Йорк. Там была работа, студии, Бродвей, большие деньги. Так, во всяком случае, казалось из Чикаго.
На деле Нью-Йорк встретил их неласково. Кондон поиграл у корнетиста Реда Николса в его «Пяти пенни», записывался то тут, то там. А в 1929 году его позвали в студию к Луи Армстронгу и Фэтсу Уоллеру, тем самым, кого он когда-то слушал из зала. В том же году он участвовал в записях вместе с чернокожими музыкантами. По тем временам это было смело: в Америке двадцатых белые и чёрные музыканты на одной сцене и на одной пластинке встречались редко. Хэнк О’Нил, продюсер и друг Кондона, потом говорил, что Эдди был первым джазменом, который регулярно записывался и выступал со смешанными составами.
А потом грянула Великая депрессия. Работы стало мало, денег ещё меньше. Кондон годами жил по дешёвым гостиничным номерам, перебивался случайными заработками и, по словам биографов, крепко пил.
Где-то в эти годы он сменил банджо на гитару. Времена менялись: звукозапись стала чувствительнее, банджо уже не нужно было перекрикивать оркестр, и мягкий ритм гитары подходил новой музыке лучше. Электрической гитары у Кондона не будет никогда. Всю жизнь он играл на акустической, и почти ни одной сольной гитарной записи после себя не оставил. Его делом был ритм, тот самый ровный пульс, на котором держится весь ансамбль.
Человек, который собирал музыкантов
С конца тридцатых Кондон стал постоянным гостем клуба «Никс» в Гринвич-Виллидж. Там он собирал составы из старых чикагских друзей и новых нью-йоркских знакомых, и музыка, которая звучала в «Никс», получила у остряков прозвище «никсиленд».
В 1938 году Милт Гейблер, хозяин маленького музыкального магазина «Коммодор» на 42-й улице, начал выпускать пластинки на собственной марке. Кондон стал одним из главных его музыкантов и организаторов. На этих записях играли лучшие люди города, а Эдди подбирал составы, договаривался, следил, чтобы все пришли вовремя и не слишком навеселе.
Кто-то однажды сказал, что его любимым инструментом была не гитара, а сама возможность стоять на сцене и вести за собой оркестр. Кто будет играть, с кем, в какой вечер, где найти зал и кто за него заплатит, Эдди решал так легко, будто это и было его главное умение. Хотя почему «будто».
В 1942 году он женился на Филлис Смит, которая писала рекламные тексты для мира моды. У них родились две дочери, Мэгги и Лиза.
Концерты в Таун-холле
В начале сороковых Кондон сделал то, что тогда казалось почти дерзостью. Он вывел свой джаз из прокуренных клубов в концертный зал.
Он стал устраивать джазовые концерты в нью-йоркском Таун-холле, солидном зале, где обычно выступали лекторы и классические музыканты. Публика пришла. Потом были концерты и в Карнеги-холле.
В 1944–1945 годах концерты из Таун-холла раз в неделю транслировали по радио на всю страну. Всего вышло 46 передач. Диктор армейского радио придумал для этой музыки шутливое название: «американдонская музыка», от слов «американская» и «Кондон».
Эти передачи сделали его знаменитым. В опросах журнала DownBeat он вошёл в пятёрку лучших гитаристов страны в 1942 и 1943 годах, а в 1944-м занял второе место. Забавно, что славу ему принесла не столько гитара, сколько имя на афише.
Клуб «У Эдди Кондона»
В 1945 году он открыл собственный клуб. Первый адрес был на Западной Третьей улице в Гринвич-Виллидж. Потом клуб переезжал: на 52-ю улицу возле Шестой авеню, на Восточную 56-ю улицу. Он проработал больше двадцати лет, до 1967 года.
В этом и была главная новость. Джазовые клубы Нью-Йорка тогда назывались по фамилиям владельцев-рестораторов, по улицам, по чему угодно. Музыкант в таких местах был наёмным работником: отыграл сет, получил конверт, ушёл. А тут сам музыкант стал хозяином. Он решал, кто будет играть, сколько и как. И его имя стояло над входом, как подпись под всей этой музыкой.
В клубе играли старые друзья: корнетист Уайлд Билл Дэвисон, кларнетисты Пи Ви Расселл и Тони Паренти, тромбонист Джордж Брунис. Сам хозяин сидел с гитарой в ритм-группе, объявлял номера и следил, чтобы вечер шёл как надо.
В 1948 году его программа «Шоу Эдди Кондона» вышла на телеканале NBC. Хэнк О’Нил считал, что ещё раньше, в начале сороковых, Кондон вёл одну из первых джазовых передач на американском телевидении.
В конце сороковых он выпустил книгу воспоминаний «Мы называли это музыкой». Это была одна из самых первых автобиографий джазового музыканта. Потом вышли ещё книги, в том числе «Сокровищница джаза Эдди Кондона», которую он составил вместе с журналистом Ричардом Гейманом.
Остряк
Музыканты любили Кондона не только за работу. Он был, пожалуй, самым языкастым человеком в нью-йоркском джазе, и его словечки пересказывали в барах десятилетиями.
Французский критик Юг Панасье, большой знаток джаза, однажды взялся объяснять американцам, как им правильно играть их собственную музыку. Кондону приписывают ответ, который мгновенно разлетелся по городу: «Я же не учу его, как давить виноград».
Когда в сороковые в моду вошёл бибоп, молодые музыканты увлеклись сложными гармониями, в том числе пониженными квинтами. Кондон к новой моде относился с иронией. Его фразу пересказывают в разных вариантах, но смысл один: «Бибоперы понижают квинты, а мы их выпиваем». Игра слов тут в том, что «квинтой» в Америке называли ещё и бутылку крепкого, пятую часть галлона.
Слово «диксиленд» он терпеть не мог. Ни разу не называл так свою музыку и злился, когда её так называли другие. Для него это был просто джаз, горячий и живой. Недаром книга его воспоминаний так и называлась: «Мы называли это музыкой».
Последние гастроли
В пятидесятые Кондон записал для фирмы Columbia серию альбомов, которые потом стали классикой. В 1957 году съездил на гастроли в Великобританию. В 1964-м отправился в последнее большое турне, в Австралию и Японию.
Здоровье у него было неважное. Годы бедности и выпивки не прошли даром, ему пришлось перенести несколько операций. Но он продолжал выходить на сцену. Играл на джазовых фестивалях до 1971 года.
В апреле 1972 года в Новой школе социальных исследований в Нью-Йорке прошёл концерт, на который билеты разошлись подчистую. С Кондоном играли старые друзья: барабанщик Джин Крупа, тот самый мальчишка из чикагской записи 1927 года, корнетист Уайлд Билл Дэвисон, кларнетист Кенни Даверн, пианист Дик Уэллстуд. Пластинка с этого концерта получила в DownBeat пять звёзд.
Кенни Даверн потом вспоминал, что получить звонок от Эдди всегда было праздником, а если звонок обещал ещё и работу, то вдвойне.
Эдди Кондон умер 4 августа 1973 года в нью-йоркской больнице «Маунт-Синай» после болезни костей. Ему было шестьдесят семь. The New York Times вышла с некрологом под заголовком «Эдди Кондон, джазовый лидер на протяжении 50 лет, умер в 67».
Гитара в Библиотеке Конгресса
Полвека спустя история сделала неожиданный круг. В 2023 году его дочь Мэгги Кондон передала в Библиотеку Конгресса отцовскую гитару. Это Gibson L-7, сделанная на заказ в шестидесятые, с резной еловой декой и тёмным переходом по краям. Неэлектрическая, разумеется. Всю жизнь он держал ритм на акустике.
Странно думать, что знаменитым музыкантом его сделала не игра. Сольных гитарных записей он почти не оставил, в списки великих виртуозов не попадал. Зато он сделал другое. Он собирал людей.
Мальчишка, получивший профсоюзный билет в пятнадцать лет, свёл вместе ребят из Остин-Хай и подарил миру «чикагский стиль». Собирал в одной студии белых и чёрных музыкантов, когда так почти никто не делал. Вывел джаз из подвалов в концертный зал. И открыл клуб, где на двери стояло его собственное имя.
А начиналось всё с маленькой укулеле, которую младшему из девяти детей подарил старший брат в доме, где пели все.
