Шестьдесят восемь тысяч на колени
Путёвку Андрей со Светой выбирали месяц. Света сидела вечерами с ноутбуком на кухне, сравнивала, читала отзывы, выписывала в блокнот: где грязи, где бассейн, где кормят по-человечески, а где «кашей на воде и диетическим настроением». Андрей заглядывал через плечо и говорил: «Бери любой, лишь бы поехала». Света отвечала, что любой не годится. Мама у Андрея была одна, колени у неё тоже, и тратить шестьдесят восемь тысяч на «любой» она не собиралась.
Выбрали «Сосновый бор». Час на электричке от областного центра, сосны, корпуса из белого кирпича, грязелечебница, бассейн с морской солью, массаж, четырнадцать дней. Номер двухместный, на одного человека, с балконом в лес.
Конверт вручили на день рождения матери, в конце мая. Людмиле Степановне исполнялся семьдесят один год. Сидели у родителей, в их двушке на третьем этаже, за раздвинутым столом. Четырнадцатилетняя внучка Даша, дочь Андрея и Светы, держала торт со свечками, и одна свечка всё время падала набок.
Людмила Степановна вскрыла конверт, прочитала, надела очки, прочитала ещё раз.
— Это что, на две недели? — спросила она.
— На две, мам, — сказал Андрей. — С двадцатого июня. Колени полечишь.
— А отец как же? — Мать положила путёвку на стол и отодвинула от себя, как счёт за чужой ужин. — Он же две недели на одних пельменях просидит. Он же плиту включать не умеет.
— Умею, — подал голос из-за газеты Борис Михайлович. Газету он читал всегда, даже за праздничным столом, даже на собственном юбилее. — Плиту включают ручкой. Я на заводе тридцать лет станки налаживал, а ты мне про плиту.
— Пап, может, вместе поедете? — предложила Света. — Там можно вторую путёвку докупить, я узнавала.
— Я в санаториях не лечусь, — отрезал отец. — Я в санаториях болею. Там все ходят в халатах и рассказывают про давление. Через три дня у меня у самого давление начнётся.
Отговаривалась Людмила Степановна ещё месяц. То рассада на балконе, то у Бори зуб, то соседке Нине Петровне обещала помочь с обоями. Андрей звонил через день. Света звонила в остальные дни. Даша нарисовала бабушке открытку с соснами и подписала «Бабушка, езжай!!!» с тремя восклицательными знаками.
Окончательно решил дело отец. Однажды вечером, когда Андрей в очередной раз заговорил о санатории по громкой связи, Борис Михайлович отнял у жены трубку и сказал:
— Езжай, Люда. Отдохну от тебя.
И отдал трубку обратно. Людмила Степановна потом рассказывала, что после этого было уже неудобно не ехать.
Три дня в «Сосновом бору»
В воскресенье утром Андрей отвёз мать в санаторий на машине. Ехали два часа с лишним: сначала от родительского городка до области, потом ещё по лесной дороге. Мать всю дорогу держала на коленях сумку и давала инструкции.
— Ты отцу звони. Он сам не позвонит. Ему если не позвонить, он может три дня не есть, потому что не помнит, что надо. Котлеты я ему налепила, в морозилке, сорок штук. Скажи ему, пусть разогревает на сковородке, а не в микроволновке, а то он в микроволновке их в подошву превращает.
— Скажу, мам.
— И цветы. Пусть цветы поливает. Через день. Кроме…
— Кроме кактуса, — договорил Андрей. — Помню, мам. Кактус не трогать.
— Кактус не трогать, — подтвердила мать и успокоилась.
Про кактус в семье Корнеевых знали все, даже Даша. На подоконнике в большой комнате у родителей стоял старый горшок, когда-то покрашенный голубой масляной краской, а теперь облезлый, как стена в подъезде. Из горшка торчали длинные зелёные плети толщиной с палец, рёбристые, с редкими колючками, подвязанные бечёвкой к деревянной рейке. Они ползли по рейке вверх, перегибались и свисали обратно, как разлохмаченная коса. Красоты в нём не было никакой. Но трогать его не разрешалось ни поливом, ни тряпкой. Мама поливала его сама, раз в неделю, тёплой отстоянной водой из специальной кружки.
Андрей сорок четыре года прожил рядом с этим кактусом и ни разу не спросил, почему. Так было всегда, как ковёр на стене и как отцовская газета.
Номер матери понравился. Она обошла его кругом, потрогала занавески, проверила, тёплая ли батарея, хотя на улице было двадцать пять градусов, и вышла на балкон.
— Сосны, — сказала она. — Андрюша, тут сосны прямо в окно.
Андрей уехал с лёгким сердцем.
В понедельник мать позвонила сама, в обед, довольная. Кормят на убой: на завтрак сырники со сметаной, на обед три блюда, на ужин опять три. Соседка по столу, Галина Аркадьевна, бывшая бухгалтерша из Тольятти, за первым же обедом рассказала ей всю жизнь: про первого мужа, второго мужа, про дачу и про сына, который не звонит.
— А ты что ей рассказала? — спросил Андрей.
— А мне некогда было, — засмеялась мать. — Она ж не останавливается.
Во вторник Людмила Степановна сходила на грязи и на кардиограмму. Грязи ей не понравились, «как в огороде после дождя полежала», кардиограмма понравилась, потому что врач был молодой и вежливый. Вечером она прислала Андрею фотографию: сосны в окне, немного вкривь, и кусок занавески. Фотографировать её научила Даша прошлым летом, и мать очень этим гордилась.
А в среду всё пошло наперекосяк.
Звонок в без двадцати двенадцать
В среду, в без двадцати двенадцать, Андрей стоял на планёрке у себя на стройке, в каске и с рулеткой в руке, когда в кармане зазвонил телефон. Номер был незнакомый, городской, с областным кодом. Андрей сбросил. Через минуту позвонили снова.
— Корнеев Андрей Борисович? — спросил вежливый женский голос. — Санаторий «Сосновый бор», администратор Ольга. Вы указаны контактным лицом. Ваша мама, Корнеева Людмила Степановна, сегодня в пять сорок утра покинула санаторий.
— Как покинула? — не понял Андрей. Он вышел из вагончика-прорабской на солнце, и прорабы проводили его взглядами.
— Самостоятельно, — ровно объяснила Ольга. — Вещи забрала. Ключ сдала на пост. Охранник говорит, пошла пешком к станции, там первая электричка в шесть двенадцать. Оставила записку. Зачитать?
— Зачитайте.
— «Уехала по семейным делам. Не волнуйтесь. Корнеева». Всё. Андрей Борисович, мы обязаны сообщить: путёвка в таком случае считается прерванной по инициативе отдыхающего, и стоимость оставшихся дней…
— Да подождите вы со стоимостью! — Андрей сам не заметил, как повысил голос. — Ей там плохо было? Её кто-то обидел?
— Никаких жалоб не поступало, — сказала Ольга. — Вчера вечером она была на танцах в клубе. Говорят, танцевала.
Андрей нажал отбой и сразу набрал мать. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Ещё раз. То же самое. Он набрал отца.
Отец взял трубку с восьмого гудка. Андрей считал.
— Чего? — сказал Борис Михайлович. Он всегда так отвечал на телефон, будто его оторвали от чего-то крайне важного.
— Пап, мама из санатория уехала!
— Знаю.
— Как знаешь? — Андрей остановился посреди стройплощадки, и мимо него, сигналя, протиснулся самосвал. — Откуда знаешь? Что случилось?!
— Ничего не случилось, — сказал отец. — Приедет — сама расскажет. Некогда мне.
И положил трубку.
Андрей стоял с телефоном у уха и слушал гудки. Отец, который за все сорок четыре года Андреевой жизни ни разу никуда не торопился, которому было некогда только в одном случае, если по телевизору шёл хоккей. В среду в полдень хоккея не было.
Версии
Света приехала к нему на стройку через час. Она работала в поликлинике, старшей медсестрой, и отпросилась, как только услышала голос мужа по телефону. Сели в машину. Двигатель Андрей не заводил. Просто сидели и думали.
— Давай по порядку, — сказала Света тем голосом, каким на работе раскладывала по полкам лекарства. — Первое. Номер не понравился. Соседи шумные, кровать жёсткая.
— Она в понедельник хвалила номер. Сосны в окно.
— Второе. Обидел кто-то. Эта бухгалтерша из Тольятти.
— Маму бухгалтершей не обидишь, — покачал головой Андрей. — Она тридцать лет в ЖЭКе паспортисткой проработала. Её прокурор не обидит.
— Третье. — Света помолчала. — Кардиограмма. Вчера сделали кардиограмму. Может, там что-то нашли, а она не хочет нас пугать. Уехала домой, к своему врачу.
Андрей посмотрел на жену. Потом достал телефон и через справочную санатория дозвонился до процедурного кабинета, оттуда в кабинет врача. Молодой вежливый врач, тот самый, долго искал карточку.
— Корнеева, семьдесят один год, — прочитал он наконец. — Кардиограмма в пределах возрастной нормы. Давление сто сорок на восемьдесят пять, для её возраста прилично. Жалоб не предъявляла. Наоборот, спрашивала, когда будет следующая дискотека.
— Четвёртое, — сказала Света. — Отец заболел. Позвонил ей, а нам не говорит.
— Он мне сказал: «Некогда мне». Больные так не говорят.
— Пятое…
— Поругались, — сказал Андрей. — Она уехала, чтобы с ним разводиться. Сорок восемь лет вместе, и на старости лет…
Тут Света не выдержала и засмеялась, нервно, в ладонь.
— Андрюш. Твоя мама сбежала из санатория в пять утра, чтобы развестись с твоим папой? Который без неё котлету разогреть не может?
Андрей тоже засмеялся. Но ненадолго.
Мать он набирал до самого вечера. Четырнадцать раз. Телефон был выключен. Позвонил соседке, Нине Петровне, той самой, с обоями. Нина Петровна сказала, что Люду не видела, а Борис Михайлович с утра ходил в хозяйственный и принёс оттуда что-то большое в пакете, а больше она ничего не знает, потому что у неё сериал.
— Что большое? — спросил Андрей.
— Ну большое, — повторила Нина Петровна. — В пакете. Андрюша, у меня сериал.
В половине пятого телефон пискнул. Сообщение от мамы. Видно, добралась до розетки. Без единой запятой, как она всегда писала, потому что так и не нашла, где на телефоне запятая:
«Андрюша я дома всё хорошо не приезжай»
Андрей прочитал его три раза. Потом показал Свете.
— «Не приезжай», — повторила Света вслух.
Именно после этого «не приезжай» Андрей и завёл машину.
Два с половиной часа по трассе
Дашу оставили у Светиной сестры. Выехали в шесть, в самый час пик, и первые сорок минут простояли на выезде из города, в пробке за фурой с надписью «Осторожно, длинномер». Андрей барабанил пальцами по рулю. Света молчала и держала его за локоть.
За городом пошла ровная трасса, справа и слева поля, потом лес, потом опять поля. Июньское солнце садилось долго, никак не могло сесть. Андрей гнал под сто двадцать и в голове крутил одно и то же. Мать, которая месяц не могла решиться поехать в санаторий, потому что дома рассада и Борины котлеты. Мать, которая не опоздала ни на один поезд в жизни и приходила на вокзал за час. Эта самая мать встала в пять утра, тайком собрала сумку, сдала ключ охраннику и пешком, с больными коленями, пошла по лесной дороге к станции. Чтобы что?
— Может, она что-то узнала, — вдруг сказал он. — Что-то такое, что по телефону не скажешь.
— Андрюш, — сказала Света. — Она написала «всё хорошо».
— Она бы и с переломом написала «всё хорошо». Ты её не знаешь.
Света знала. Поэтому промолчала.
В родительский городок въехали в одиннадцатом часу. Улицы пустые, фонари через один. У пятиэтажки на Садовой Андрей поставил машину криво, двумя колёсами на бордюр, и задрал голову.
В родительских окнах на третьем этаже было почти темно. Только в большой комнате что-то слабо светилось, тускло и низко, как от ночника, поставленного на пол.
— Спят? — шёпотом спросила Света.
— Мать в десять вечера не спит, — сказал Андрей. — Мать в десять вечера смотрит «Поле чудес» в повторе.
Они поднялись по лестнице. Андрей открыл дверь своим ключом, тем, что висел у него на связке с институтских времён. В прихожей было темно и пахло жареным луком. На полу стояла мамина дорожная сумка, нераспакованная, с санаторской биркой на ручке. На вешалке висела мамина лёгкая куртка. Рядом, у стены, валялась большая картонная коробка из хозяйственного магазина, разорванная сбоку.
Из тёмной комнаты донёсся сердитый шёпот отца:
— Тихо ты! Не топай! И свет не включай, слышишь? Не включай!
Сердце у Андрея ухнуло куда-то в желудок. Он шагнул к двери в комнату, толкнул её и замер на пороге.
Две табуретки у окна
В комнате было темно. Только на полу, у стены, стояла настольная лампа, повёрнутая абажуром в угол, чтобы светила совсем чуть-чуть. Шторы были раздвинуты. Окно смотрело на тёмный двор, на чёрные тополя и на фонарь у соседнего дома.
У окна, вплотную к подоконнику, сидели его родители.
Отец, в майке и в старых трениках, на табуретке с кухни. Мать, в цветастом домашнем халате и в шерстяных носках, в новом раскладном кресле, синем, с подстаканником в подлокотнике. Колени у неё были укрыты пледом. Между ними на полу стоял термос, две кружки и тарелка с сушками.
Они держались за руки. Андрей никогда в жизни не видел, чтобы родители держались за руки.
А на подоконнике стоял кактус.
Тот самый старый кактус в облезлом голубом горшке. Длинные зелёные плети по-прежнему ползли по рейке вверх и свешивались вниз. Но на одной из них, ближе к краю подоконника, висело что-то, чего Андрей не видел никогда. Огромный бутон, длиной с ладонь, похожий на сжатый белый кулак, обёрнутый тонкими золотисто-коричневыми лентами. Кулак медленно, едва заметно, разжимался.
— Мам, — сказал Андрей. Голос получился хриплый. — Вы… Мам, вы что, из-за кактуса?
Людмила Степановна обернулась. Лицо у неё было спокойное и счастливое, как у человека, который успел на последний поезд.
— Не из-за кактуса, Андрюша, — сказала она. — Из-за царицы.
— Тихо вы, — шикнул отец. — Раскрывается. Мы её пятнадцать лет ждали, а вы тут топаете, как слоны.
Света первая всё поняла. Она сняла туфли, бесшумно прошла по ковру, взяла с кухни ещё две табуретки и поставила их рядом с креслом. Села сама и потянула за рукав мужа.
Андрей сел. Как был, в рабочей куртке.
Царица ночи
Рассказывали шёпотом, по очереди, перебивая друг друга. Отец больше поправлял.
Кактус назывался селеницереус крупноцветковый. Это отец произнёс без запинки, по слогам, как название детали на заводском чертеже. А в народе его звали царицей ночи, потому что цветёт он только ночью. Один раз. Цветок раскрывается в темноте, к часу-двум ночи становится огромным, как тарелка, пахнет ванилью и к рассвету закрывается навсегда. Второго раза не бывает. Кто проспал, тот проспал.
Подарил его Борис Михайлович Людмиле Степановне в день свадьбы, в сентябре семьдесят восьмого.
— Все невестам несли розы, — сказала мать. — Гладиолусы несли, кто победнее. А этот пришёл в загс с горшком. В горшке зелёная палка. Подружки мои чуть со смеху не попадали.
— Розы через три дня в помойку, — проворчал отец. — А этот живой. Я так и сказал.
— Он так и сказал, — подтвердила мать. — Прямо в загсе. При регистраторше. «Розы через три дня в помойку, Люда, а этот будет жить, пока мы с тобой живём». Регистраторша прослезилась.
Царица досталась отцу от старого мастера в цеху, Ефима Лазаревича, который разводил кактусы на заводском окне. Отросток, сказал Ефим Лазаревич, капризный. Может и десять лет не цвести. В квартире вообще неизвестно, зацветёт ли.
Первый раз она зацвела в июне восемьдесят второго.
— Ты тогда у меня в животе сидел, — сказала мать Андрею. — Девятый месяц. Ночью вдруг отец будит: «Люда, вставай, смотри». Я встать не могу, живот как арбуз. Он меня под мышки поднял и к окну поставил. И мы до четырёх утра стояли. А через неделю ты родился.
— Я потом всем в цеху говорил, что кактус предупредил, — сказал отец.
— Говорил, — кивнула мать. — Тебя, Андрюша, на заводе так и звали: «Борькин кактусёнок».
Андрей этого не знал. Сорок четыре года не знал.
Второй раз царица зацвела в девяносто восьмом. В тот год отца сократили. Завод встал, станки распродали, и Борис Михайлович, мастер шестого разряда, три месяца лежал на диване лицом к стене. Они с матерью тогда почти не разговаривали. Ругались из-за денег, из-за картошки, из-за того, что в доме опять нет масла.
— Три недели молчали, — сказала мать. — Как чужие. А в августе ночью я встаю воды попить и вижу: бутон. Растолкала его. Сели к окну. Он на свою табуретку, я на свою, в разных углах. Молча. Часа в два ночи она раскрылась. И где-то к трём мы уже разговаривали. А к утру помирились.
— Я потом на рынок пошёл, — сказал отец. — Ремонтировать телевизоры. Двадцать лет ремонтировал.
Третий раз она зацвела в июле одиннадцатого года. Через два дня Света родила Дашу.
Света, услышав это, повернулась к мужу. В темноте у неё блестели глаза.
— Андрюш, — сказала она, — а ведь мама тогда в роддом приехала с какой-то коробкой конфет и говорит: «Я знала, что сегодня. Мне сказали». Я думала, ей врачи сказали.
— Врачи, — фыркнула Людмила Степановна. — Врачи ничего не знают. Царица знает.
И вот пятнадцать лет она не цвела. Отец с матерью уже думали, что всё, отцвела своё, старая. А в начале июня на одной из плетей появилась шишечка, похожая на волосатую почку. Мать подумала, что это новый отросток. Уехала в санаторий.
А шишечка за неделю вытянулась, побелела и повисла вниз.
Первый звонок за сорок восемь лет
— Он мне позвонил, — сказала мать и посмотрела на отца так, будто он подарил ей шубу. — Андрюша, ты понимаешь? Отец мне позвонил. Сам.
Андрей понимал. Борис Михайлович ненавидел телефон. Он не звонил никому, никогда. Если надо было что-то сказать сыну, он говорил матери, а мать передавала. Если звонили ему, он отвечал «чего» и через полминуты говорил «ну давай». Из санаториев, больниц, командировок жене звонил не он, а она ему. Сорок восемь лет.
Во вторник вечером, около десяти, у Людмилы Степановны в номере, на тумбочке, зазвонил мобильный. На экране было написано «Боря». Она сначала подумала, что дома пожар.
— А он мне: «Люда. Бутон пошёл. Завтра ночью». И трубку положил, — сказала мать. — Всё. Даже «здравствуй» не сказал.
— Так дорого же, — пробурчал отец. — По межгороду.
— Это не межгород, Боря. Это мобильный.
— Всё равно дорого.
Людмила Степановна всю ночь не спала. А в пять утра собрала сумку, сдала ключ сонному охраннику, написала на листке из блокнота «Уехала по семейным делам. Не волнуйтесь» и пошла к станции. Три километра по лесной дороге, с сумкой, с коленями. Электричка до области, потом автобус. Телефон сел ещё в электричке, а зарядку она забыла в номере, в розетке у кровати.
— А нам почему не сказали? — спросил Андрей. — Мам, мы же чуть с ума не сошли! Я думал, у тебя инфаркт. Света думала, вы разводитесь.
Мать и отец переглянулись.
— А что я вам скажу? — спросила Людмила Степановна. — Что сбежала из санатория за шестьдесят восемь тысяч к кактусу? Вы бы меня к психиатру повезли.
— Я ей сказал: детям не говори, — подтвердил отец. — Засмеют.
— А раскладное кресло? — спросила Света и кивнула на синее кресло с подстаканником. — Это вы сегодня купили?
Отец кашлянул и отвернулся к окну.
— У неё колени, — буркнул он. — Санаторий ей ваш не дали долечить. Пусть хоть сидит нормально. Всю ночь на табуретке, это ж для коленей хуже грязей.
Час ночи
Около часа ночи царица раскрылась.
Сначала отогнулись наружу золотисто-коричневые ленты, узкие, как ремешки от часов. Потом под ними показались белые лепестки, плотные, восковые, один к одному. Они расходились медленно, почти незаметно для глаза, но стоило отвернуться к термосу и повернуться обратно, и цветок был уже больше. Внутри, в самой середине, торчал пучок тонких кремовых тычинок, сотни, как ворс у кисточки, а из него выглядывало длинное белое рыльце, похожее на маленькую звезду.
К половине второго цветок стал размером с суповую тарелку. Белый в темноте так, будто светился сам. По комнате поплыл запах, густой, сладкий, ванильный, с чем-то ещё, лимонным и пряным, от которого кружилась голова.
— Ваниль, — прошептала Света.
— Ваниль, — согласилась мать. — В восемьдесят втором пахло точно так же. Я думала, у меня от беременности обоняние такое. А это она.
Андрей достал телефон, чтобы сфотографировать.
— Не свети! — зашипел отец. — Вспышкой её спугнёшь.
— Пап, цветок нельзя спугнуть.
— Это ты так думаешь.
Андрей выключил вспышку и сделал одну фотографию. Получилось темно и смазано: белое пятно на чёрном фоне, край голубого горшка и две руки на подлокотнике кресла. Отцовская, большая, с въевшейся в морщины на костяшках заводской чернотой, которая так и не отмылась за все эти годы. И мамина, маленькая, с обручальным кольцом, вросшим в палец.
Эту фотографию он потом поставил себе на заставку телефона. И Света не спросила почему.
Сидели до четырёх. Пили чай из термоса, ели сушки, разговаривали шёпотом. Мать рассказывала, как на свадьбе Борис Михайлович перепутал её с двоюродной сестрой и пригласил на первый танец не ту. Отец ворчал, что сестра сама вылезла. Света хихикала в плед. Андрей сидел и смотрел то на цветок, то на родителей. И думал, что, кажется, впервые видит их не мамой и папой, а Людой и Борей. Двумя людьми, которые сорок восемь лет назад стояли в загсе с горшком, и одна из них смеялась, а другой был очень серьёзен.
К рассвету цветок начал никнуть. Белые лепестки потемнели по краям и медленно сомкнулись, как ладони. Отец потрогал его кончиком пальца, осторожно, будто проверял, остыл ли утюг.
— Ну всё, — сказал он. — Отцвела.
— До следующего раза, — сказала мать.
Отросток
Утром Людмила Степановна напекла блинов. На всех, с творогом, как в выходной, хотя был четверг. Отец спал в кресле, в синем раскладном, с открытым ртом, и храпел так, что звенела ложечка в стакане.
Света сидела на кухне и звонила в «Сосновый бор». Говорила долго, вежливо, своим поликлиническим голосом. Через двадцать минут выяснилось, что путёвку можно не сжигать: остаток дней разрешили перенести на осень, «в связи с семейными обстоятельствами».
— В связи с какими обстоятельствами? — спросила администратор Ольга. — Мне в журнал записать.
Света посмотрела в комнату, на подоконник, на поникший белый цветок.
— Запишите: «цветение», — сказала она.
Уезжали в обед. В прихожей отец, уже одетый, сунул Андрею в руки пластиковый стаканчик из-под сметаны. В стаканчике, в земле, торчал зелёный рёбристый отросток длиной с карандаш.
— На, — сказал Борис Михайлович. — От неё. Поливать раз в неделю, тёплой водой. Не заливать. На юг не ставить. Цвести будет нескоро. Лет через десять, а может, и вообще никогда.
— Пап, — сказал Андрей. — А как я узнаю, когда?
Отец посмотрел на него долгим заводским взглядом мастера, который тридцать лет налаживал станки.
— Узнаешь, — сказал он. — Позвонишь.
Отросток теперь стоит у Андрея и Светы на подоконнике, в голубом горшке, который Даша сама выкрасила масляной краской. Он вырос на две ладони и пока не собирается цвести. Даша каждый вечер проверяет, нет ли на нём шишечки.
А в сентябре, когда Людмила Степановна поехала долечивать колени в «Сосновый бор», Борис Михайлович звонил ей каждый вечер в десять. Сам. По мобильному. Говорил «Люда, это я», молчал полминуты и клал трубку.
Мать говорит, это у них теперь такой разговор.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
