Футляр весил одиннадцать килограммов, и Надя несла его от автобусной остановки, перекладывая из руки в руку через каждые двадцать шагов.
Ломбард на Вокзальной открывался в девять. Она пришла без десяти и оказалась третьей. Перед ней стоял мужчина в рабочей куртке с перфоратором в пакете из «Магнита», а перед ним девушка лет двадцати, которая всё время снимала и надевала обратно маленькие золотые серёжки, будто проверяла, на месте ли уши. Над дверью висел колокольчик. Окна были забраны решёткой, крашенной в зелёный цвет лет тридцать назад, и сквозь неё было видно, как внутри включили свет.
Надя поставила футляр на ступеньку и подышала на пальцы. Февраль стоял злой, сухой, с ветром от железной дороги.
Внутри футляра лежал «Вельтмайстер». Полный, сто двадцать басов, вишнёвый перламутр, клавиши цвета топлёного молока. Двадцать лет назад она купила его у Розы Ахметовны, которая уходила на пенсию из музыкальной школы и уезжала к сыну в Тюмень. Тридцать восемь тысяч по тем деньгам. Надя отдавала их полтора года, частями, с каждой свадьбы. Роза Ахметовна приходила за деньгами сама, садилась на табуретку в прихожей и каждый раз просила: «Сыграй мне, Надюша, „Амурские волны“, я проверю, не испортила ли ты его». Надя играла. Роза Ахметовна слушала, закрыв глаза, и говорила: «Не испортила».
С тех пор на этом аккордеоне Надя отыграла, если честно считать, больше трёхсот свадеб. Юбилеи, проводы на пенсию, выпускные в техникуме, корпоративы налоговой, сабантуи, Масленицы, открытие нового моста через Сежу. Её знал весь район. «Надя с аккордеоном» говорили так же, как «Петрович с „Газелью“» или «Люба из аптеки». На неделе она работала аккомпаниатором в районном Доме культуры, за двадцать четыре тысячи в месяц, а по субботам ездила на своей старой «Ниве» по сёлам, где ещё любили, чтобы на свадьбе играли живьём, а не включали колонку.
Вот из-за «Нивы» всё и началось.
В ноябре у неё полетело сцепление. Прямо на трассе, в сорока километрах от дома, ночью, после юбилея в Ключах. Эвакуатор, ремонт, новая корзина, выжимной подшипник. Тридцать тысяч. Таких денег у Нади не было, а в понедельник надо было ехать на свадьбу в Покровское. Она зашла в маленький офис на рынке, где над дверью было написано «Деньги до зарплаты за 15 минут», и через пятнадцать минут вышла с деньгами.
Девушка в офисе улыбалась и говорила, что всё очень просто.
Потом в Доме культуры на месяц задержали зарплату. Потом в декабре отменились две свадьбы, одна из-за того, что жених передумал, другая из-за того, что передумала невеста. Потом пошли проценты, а за ними пени. К концу января тридцать тысяч стали сорока семью.
А в январе начали звонить.
Сначала ей. Вежливый мужской голос, потом невежливый. Потом позвонили директору Дома культуры, Валентине Петровне, на рабочий. Валентина Петровна вызвала Надю к себе, закрыла дверь и долго молчала, перекладывая на столе папки.
— Надежда Сергеевна, — сказала она наконец. — Я ни о чём не спрашиваю. Но они мне второй раз звонят. И говорят такие слова, что я потом валокордин пью.
Надя покраснела так, что у неё загорелись уши.
— Я закрою, — сказала она. — До шестого февраля закрою.
— Может, мы тут в коллективе… — начала Валентина Петровна.
— Нет, — сказала Надя. — Спасибо. Я сама.
Шестого февраля, в пятницу, истекал последний срок, который ей дали по телефону. Дальше, как было сказано, суд и приставы. Надя перебрала всё, что у неё было. Золота у неё не водилось, кроме тонкой цепочки, за которую дали бы три тысячи. Телевизор старый. «Ниву» продавать нельзя, без неё не будет свадеб. А без свадеб не будет ничего.
Оставался аккордеон.
Она убеждала себя всю ночь, что это ненадолго. Месяц, ну два. Февраль у неё всегда был мёртвый, свадеб нет, но в марте Восьмое, корпоративы, потом Масленица, потом пойдут юбилеи. Выкупит. Конечно, выкупит.
Колокольчик над дверью звякнул. Девушка с серёжками вышла, на ходу запихивая деньги в сумку, и не подняла глаз. Мужчина с перфоратором пробыл внутри минут пять. Потом позвали Надю.
Ломбард был маленький, бывшая будка сапожника, расширенная за счёт соседней кладовки. Стеклянная стойка, под стеклом кольца на бархатных подушечках, цепочки, часы. На полках вдоль стены стояли пылесосы, микроволновки, дрели в кейсах, игровая приставка, электрогитара без струн. Пахло пылью, кофе и мокрыми ботинками.
За стойкой сидел парень лет тридцати. Худой, с короткой стрижкой, в сером свитере с вытянутыми локтями. На шее на шнурке висела ювелирная лупа. Бейджик на свитере: «Глеб. Приёмщик-оценщик».
— Доброе утро, — сказал он. — Что у вас?
Надя подняла футляр и поставила на стойку. Стекло под ним тихо звякнуло.
Глеб открыл замки. Откинул крышку, посмотрел на аккордеон и почему-то не сразу до него дотронулся. Секунды три просто смотрел. Потом вынул его из футляра, неожиданно умело, за ремни, и поставил себе на колени.
— Можно? — спросил он.
— Пожалуйста, — сказала Надя.
Он нажал на воздушный клапан и медленно развёл меха. Аккордеон вздохнул. Глеб свёл меха обратно, приложил ухо к складкам, послушал, не сипит ли где. Потом прошёлся пальцем по клавишам снизу вверх, по одной, не играя, а проверяя, все ли звучат. Прошёлся по басам. Достал из ящика маленький фонарик и долго светил в щели решётки.
Мужчина с перфоратором, который почему-то не ушёл, а стоял у двери и считал деньги, засмотрелся.
— Регистры работают все? — спросил Глеб.
— Все, — сказала Надя. — В прошлом году мастер в Самаре перебирал. Голоса подтягивал.
— Видно, — сказал Глеб.
Он аккуратно поставил аккордеон обратно в футляр, закрыл крышку и положил на неё ладонь. И спросил то, чего Надя совсем не ждала:
— Сколько вам нужно? — спросил он.
— В смысле? — не поняла она. — Вы же оцениваете. Вы и скажите.
— Я спрашиваю, сколько вам нужно, — повторил Глеб. — Чтобы закрыть то, из-за чего вы пришли.
— А вам какое дело? — огрызнулась Надя.
— Большое, — спокойно сказал он.
Надя почувствовала, что краснеет второй раз за неделю. За спиной у неё звякнул колокольчик, вошла пожилая женщина с пакетом и встала в очередь. Мужчина с перфоратором так и не уходил.
— Сто пятьдесят, — сказала Надя. Цифру она придумала ночью: сорок семь отдать, остальное отложить на жизнь и на выкуп, чтобы не дёргаться. — Ему цена двести. Это «Вельтмайстер», полный, немецкий. Вы же видели.
— Видел, — согласился Глеб. — Сколько вам нужно, чтобы закрыть долг?
Надя помолчала.
— Сорок семь, — сказала она наконец.
— Сорок семь и дам, — ответил Глеб.
Она не сразу поняла, что это ответ. А когда поняла, у неё перехватило горло.
— Сколько? — переспросила Надя.
— Сорок семь тысяч, — сказал Глеб. — Срок тридцать дней. Ставка ноль двадцать пять в день. После срока ещё месяц льготного периода, в это время продать его мы не имеем права. Выкупаете в любой день, хоть завтра.
— Вы издеваетесь? — сказала Надя громко. Получилось громче, чем она хотела, но остановиться она уже не могла. — Вы видели, что это за инструмент? Ему двести тысяч цена, на «Авито» такие по двести пятьдесят стоят! А вы мне сорок семь?
— Женщина, тут все так, — сказал от двери мужчина с перфоратором. Сказал без злобы, даже сочувственно. — Им же выгодно, чтоб вы не выкупили. Дают копейки, а потом на полку за полную цену. Я вот за перфоратор, новый почти, четыре тысячи получил.
— Как раз наоборот, — сказал Глеб, не глядя на него.
Но Надя его уже не слушала.
— Жулики, — сказала она. — Вот вы кто. Сидите тут и ждёте, когда людям плохо станет. У человека беда, а вы ему лупу в глаз и сорок семь тысяч.
Пожилая женщина с пакетом вздохнула. Глеб поднял на Надю глаза. Глаза у него были серые, уставшие, и злости в них не было ни капли.
— Сорок семь, — повторил он. — Больше я не дам. Можете сходить в другой ломбард. В «Золотой» на Кирова дадут сто. Только я бы на вашем месте не ходил.
— Почему это? — вскинулась Надя.
— Потому что вы его оттуда не выкупите, — сказал Глеб.
Надя хотела ответить что-нибудь ещё злее, но посмотрела на часы над стойкой. Двадцать минут десятого. До закрытия офиса на рынке, куда надо было отнести деньги сегодня до шести, оставался целый день, но ехать в «Золотой» на Кирова через весь город с одиннадцатью килограммами в руках, стоять там в очереди, торговаться заново… А вдруг там тоже скажут сорок? А вдруг меньше?
И она сдалась.
— Оформляйте, — сказала она. — Только знайте, что вы за человек.
Глеб ничего не ответил. Он долго печатал что-то в компьютере, сверялся с её паспортом, потом выложил на стойку два листа залогового билета и показал ручкой, где расписаться. Почерк у неё прыгал. Под строчкой «наименование предмета залога» было напечатано: «Аккордеон Weltmeister, 120 басов, в футляре, б/у, состояние хорошее». И оценка. Сорок семь тысяч рублей.
— Продлить можно? — спросила Надя, уже убирая деньги в сумку. — Если вдруг не успею?
— Продление по решению руководства, — сказал Глеб. — Я вам советую не доводить.
— Советчик, — сказала Надя.
Колокольчик звякнул за ней так, что, кажется, закачался.
Деньги на рынок она отнесла в одиннадцать. Девушка в офисе уже не улыбалась, а пересчитала всё два раза и выдала бумажку, что претензий нет. Надя вышла на улицу, постояла под навесом у ларька с шаурмой, и вдруг её затрясло. Не от холода. Она впервые за двадцать лет шла по улице без аккордеона и без долга одновременно и не знала, радоваться ей или плакать.
Вечером дома она открыла на телефоне карту, нашла ломбард на Вокзальной и поставила ему одну звезду. Текст писала минут сорок, стирала и писала снова.
«Приёмщик Глеб — жулик. Принесла профессиональный немецкий аккордеон, цена которому 200 тысяч, он оценил в 47. На все вопросы отвечает с ухмылкой. Людям в трудной ситуации сюда ходить не советую. Наживаются на чужой беде».
Ухмылки, если честно, не было никакой. Но Надя решила, что так понятнее.
Утром под отзывом появился ответ. Короткий.
«Надежда, ждём вас на выкуп. Глеб».
Надя прочитала и швырнула телефон на диван. Ей показалось, что это самое наглое, что ей когда-либо писали.
Первую неделю она даже радовалась. Никто не звонил. Валентина Петровна в коридоре кивала ей теперь по-доброму. По вечерам Надя приходила домой, ставила чайник и садилась на кухне, и только руки не знали, куда себя деть. Двадцать лет каждый вечер она хоть полчаса, да играла. Разминала пальцы, гоняла гаммы, разучивала то, что заказывали на ближайшую свадьбу. А теперь в углу у шкафа, где всегда стоял футляр, на линолеуме остался светлый прямоугольник, и Надя каждый раз на него натыкалась глазами.
На вторую неделю начали звонить, только уже по-другому.
— Надюш, привет, это Светлана из «Берёзки», — затараторили в трубке. — Восьмое марта у нас корпоратив, налоговая, человек шестьдесят. Как всегда, с пяти до десяти. Пятнадцать даём, как в прошлом году. Записываю тебя?
Надя стояла у окна и смотрела во двор.
— Свет, не могу, — сказала она. — Аккордеон в ремонте.
— Как в ремонте? Восьмое же! — ахнула Светлана.
— Вот так, — сказала Надя.
Потом позвонили из Покровского, юбилей у главы сельсовета, шестьдесят лет. Потом из техникума, проводы ветерана труда на пенсию. Потом опять «Берёзка», уже на Масленицу. Надя считала. Восьмое марта пятнадцать тысяч. Юбилей десять. Техникум семь. Масленица на площади двенадцать. Сорок четыре тысячи за один март. Ровно те деньги, которые нужны были на выкуп. И ни одних из них она взять не могла, потому что то, чем эти деньги зарабатываются, стояло на полке в ломбарде на Вокзальной.
Это было как в старой загадке, которую ей в детстве загадывал кто-то во дворе. Чтобы достать ключ, нужно открыть ящик. А ключ от ящика лежит в ящике.
В Доме культуры был свой аккордеон, старая «Кубань», на которой лет двадцать никто не играл. Надя достала его из кладовки, вытерла пыль, растянула меха. Меха сипели в трёх местах, а ре второй октавы западало и звучало, как будто внутри кто-то сидит и кашляет. На юбилей в Покровское она всё-таки поехала с «Кубанью». Отыграла пять часов, проклиная каждую западающую ре. Глава сельсовета был человек прямой и в конце вечера сказал:
— Надежда Сергеевна, ты извини, но мы на тебя шли, а не на этот гроб с музыкой. Пять тысяч, а не десять. Без обид.
Надя не обиделась. Она бы и сама не заплатила.
Ещё она взяла ученика. Машинист тепловоза на пенсии с соседней улицы, Николай Фомич, давно хотел научиться играть «Подмосковные вечера» и «Старый клён» и за каждое занятие платил по восемьсот рублей. Учились на той же «Кубани», по вечерам в пустом классе Дома культуры. Николай Фомич играл старательно и мимо, а Надя сидела рядом и думала про свой аккордеон на полке. Думала, кто мимо него сейчас ходит. Трогают ли его. Не поставили ли рядом с батареей, ему нельзя к батарее, от сухости трескается перламутр.
Шестого марта, за два дня до конца основного срока, она позвонила в ломбард.
Ответил не Глеб, а немолодой мужской голос с хрипотцой.
— Ломбард, слушаю, — сказал голос.
— Здравствуйте, — сказала Надя. — У меня аккордеон в залоге, билет номер четыреста восемнадцать. Я бы хотела продлить. Заплачу проценты, сколько набежало, и продлить ещё на месяц.
В трубке помолчали.
— Аккордеон, — сказал голос. — «Вельтмайстер». Помню. Нет, женщина, не продляем.
— Почему? — спросила Надя.
— Правило у нас такое, — ответил голос. — На дорогие вещи продлений не делаем. Месяц льготный есть по закону, вот он ваш. Дальше всё.
— А с кем я разговариваю? — спросила Надя.
— С Эдуардом Марковичем. Хозяином, — сказал голос.
— Эдуард Маркович, ну пожалуйста, — попросила Надя. — Я заплачу проценты прямо завтра.
— Женщина, — сказал Эдуард Маркович. — Основной срок у вас до восьмого марта. Потом месяц льготный. Успеете, выкупите. До свидания.
Надя потом долго сидела с телефоном в руке. Почему-то ей казалось, что если бы трубку взял Глеб, всё было бы так же. Даже хуже. Он бы ещё и посоветовал что-нибудь.
Восьмое марта она провела дома. В шесть вечера, когда в «Берёзке» под чужую колонку начинали поздравлять налоговую, она сидела на кухне и пересчитывала конверт. Конверт был из-под новогодней открытки, с нарисованным снегирём. В него шло всё. Остаток зарплаты после квартплаты. Пять тысяч от главы сельсовета. Восемьсот рублей за каждое занятие с Николаем Фомичом. Две тысячи, которые она выручила, продав на «Авито» старую швейную машинку.
К концу марта в конверте было двадцать четыре тысячи. В начале апреля, после зарплаты, двадцать девять шестьсот.
А сумму выкупа она высчитала давно, на калькуляторе в телефоне, и знала её наизусть, как номер своей квартиры. Сорок семь тысяч основного долга. Проценты по сто семнадцать с половиной рублей в день, за два месяца набегало семь тысяч с копейками. Итого пятьдесят четыре тысячи сто шестьдесят семь рублей пятьдесят копеек.
Не хватало двадцати четырёх с половиной.
Последний день льготного срока приходился на восьмое апреля, на среду. Надя знала, что ничего не успеет. Знала ещё неделю назад. Но всё равно в ту среду отпросилась у Валентины Петровны пораньше, положила конверт со снегирём во внутренний карман пальто и поехала на Вокзальную.
Зачем, она сама толком не понимала. Может, упросить. Может, отдать что есть и попросить подождать. А может, просто посмотреть на аккордеон в последний раз, как смотрят на дом, из которого переезжают.
В ломбарде было людно. Без двадцати шесть, конец рабочего дня, очередь из четырёх человек. Над стойкой горела лампа, за решёткой окна синело. Надя встала последней и сразу увидела в глубине, за приоткрытой дверью подсобки, полку и на ней свой футляр. Чёрный, с потёртым углом. Не у батареи. И то хорошо.
В подсобке кто-то разговаривал по телефону. Тот самый голос с хрипотцой.
— Да, завтра. С утра, к десяти подъезжайте. «Вельтмайстер», полный, сто двадцать. Двести двадцать, как договаривались. Нет, не раньше. Сегодня у неё последний день, по закону. Ну, мало ли, вдруг придёт.
Надя стояла и слушала, как продают её аккордеон. Без неё. Через стенку.
Когда подошла её очередь, Глеб поднял голову и узнал её сразу. Ничего не сказал, только кивнул.
Надя молча выложила на стекло конверт со снегирём.
Глеб высыпал деньги и стал считать. Считал медленно, раскладывая купюры по стопкам, как пасьянс. Пятитысячные, тысячные, сотенные. Мелочь отдельно. Надя смотрела на его руки и думала, что вот сейчас он скажет «не хватает», а она ответит «знаю».
— Двадцать девять тысяч шестьсот, — сказал Глеб. — До выкупа не хватает двадцати четырёх тысяч пятисот шестидесяти семи рублей пятидесяти копеек.
— Я знаю, — сказала Надя.
— Продлить вы не можете, — сказал он.
— Это я тоже знаю, — ответила Надя. — Мне хозяин ваш сказал.
Из подсобки вышел Эдуард Маркович. Грузный, лысоватый, в жилетке. Посмотрел на Надю поверх очков, на деньги на стекле, на Глеба.
— Не продляем, — повторил он, будто его кто-то спрашивал, и ушёл обратно.
Очередь за Надиной спиной притихла. Девушка, которая пришла сдавать телефон, перестала листать в нём фотографии.
Глеб аккуратно собрал деньги обратно в конверт, подвинул его Наде и встал.
— Подождите минуту, — сказал он.
Он ушёл в подсобку и вернулся с футляром. Поставил его на стойку, на то же место, что и в феврале. Откинул замки, поднял крышку.
Вишнёвый перламутр блеснул под лампой. Надя не удержалась и протянула руку. Провела пальцами по клавишам, не нажимая. Клавиши были холодные и чистые. Кто-то протирал их от пыли.
— Играйте, — сказал Глеб.
Надя подняла глаза.
— Что? — не поняла она.
— Играйте, — повторил Глеб. — Прямо здесь. «Амурские волны» знаете?
— Вы что, смеётесь надо мной? — тихо спросила Надя. — Последний раз дать подержать?
— Нет, — сказал Глеб. — Просто от того, как вы сейчас сыграете, будет зависеть, кто его завтра отсюда унесёт.
В подсобке скрипнул стул. Эдуард Маркович выглянул в дверь и так и остался стоять.
Надя смотрела на Глеба долго, секунд десять. Она ничего не понимала. Но руки уже сами взяли аккордеон из футляра, сами продели плечи в ремни. Одиннадцать килограммов легли на колени привычно, как кошка. Она села на стул для посетителей у стойки, расстегнула басовый ремень, развела меха.
И заиграла.
Первые такты вышли деревянными, пальцы два месяца не держали настоящих клавиш. А потом вальс пошёл сам. Медленный, широкий, как река. Звук был огромный для этой бывшей будки сапожника. Задребезжало стекло стойки. Под стеклом на бархатных подушечках будто зашевелились кольца. Мужчина в очереди, который держал в руках ноутбук, поставил его на пол. Девушка с телефоном подняла его и стала снимать, а потом опустила и просто слушала.
Надя играла и не видела никого. Она играла Розе Ахметовне на табуретке в прихожей. Играла тремстам свадьбам. Играла светлому прямоугольнику на линолеуме у шкафа.
На последнем аккорде она свела меха и посидела, не открывая глаз.
В ломбарде было так тихо, что стало слышно, как гудит лампа над стойкой. Потом кто-то в очереди хлопнул. Потом ещё кто-то.
Глеб взял со стойки свой телефон, который всё это время лежал экраном вниз, и перевернул. На экране шёл звонок. Шесть минут сорок секунд.
— Кать, — сказал Глеб в трубку. — Слышала?
— Слышала, — ответил из телефона женский голос, такой громкий и радостный, что его услышала вся очередь. — Глеб, ну всё! Берём! Скажи ей, что берём!
Надя ничего не поняла. Совсем ничего.
Глеб положил телефон, полез во внутренний карман куртки, висевшей на спинке его стула, и достал белый конверт. Положил его на стекло рядом с её снегирём.
— Двадцать пять тысяч, — сказал он. — Аванс. Двадцать третьего мая я женюсь. Ресторан «Берёзка», с пяти до одиннадцати. Невеста хочет живую музыку. Не колонку, не диджея. Аккордеон. Я по району всех обзвонил, на двадцать третье все заняты. Кроме вас.
— Я подачек не беру, — сказала Надя. Голос у неё сел.
— А я не подаю, — ответил Глеб. — Я музыканта нанимаю. Отыграете свадьбу, будем в расчёте. Пятнадцать в «Берёзке» за вечер берёте? Значит, двадцать пять за свадьбу с вас, с переездом и с «Амурскими волнами» на первый танец. Катя на них и танцевать собралась.
— Почему вы мне тогда в феврале не сказали? — спросила Надя. — Ни про что?
Глеб сел обратно на свой стул и потёр лицо ладонями.
— Я сказал, — ответил Глеб. — «Как раз наоборот». Вы не услышали. Я вам сейчас объясню, Надежда Сергеевна, только вы не обижайтесь. Мне в двадцать два года в автоломбарде под мою «девятку» дали сто пятьдесят тысяч. Я радовался, думал, повезло. Ставка ноль двадцать пять в день. Это триста семьдесят пять рублей каждый день, а я тогда курьером получал девятьсот. Через три месяца я отдавал им больше, чем зарабатывал. «Девятку» забрали. И работу курьером вместе с ней.
Он помолчал.
— Дадут вам сто, проценты двести пятьдесят в день, — сказал он. — Дадут двести, пятьсот в день. Вы бы не выкупили никогда. Он бы ушёл перекупщику в первый же день после льготного. Я вам дал столько, сколько вы сможете вернуть. Не столько, сколько он стоит.
Из подсобки кашлянул Эдуард Маркович.
— Он мне тогда в феврале чуть премию не срезал, — сказал хозяин, ни к кому не обращаясь. — Надо было сто давать. Сейчас бы на продаже двести двадцать взяли.
Но сказал он это уже как-то без убеждения. Достал телефон и вышел на крыльцо, звонить завтрашнему покупателю.
Надя развязала свой конверт и придвинула оба к Глебу. Он пересчитал всё ещё раз. Пятьдесят четыре тысячи шестьсот. Выбил чек, отсчитал сдачу: четыреста тридцать два рубля пятьдесят копеек. Надя подвинула монеты и бумажки обратно, через стекло.
— Это вам, — сказала она. — За то, что протирали клавиши.
Глеб покраснел. Первый раз за всё время.
Двадцать третьего мая в «Берёзке» играли до половины двенадцатого. Катя оказалась маленькой, весёлой, в платье с длинным шлейфом, на котором к концу вечера отпечатались все ботинки гостей. Первый танец был под «Амурские волны». Танцевали они плохо, оба наступали друг другу на ноги, и весь зал хлопал. Эдуард Маркович сидел за дальним столом и, говорят, на этом вальсе снял очки.
Той же ночью, вернувшись домой, Надя открыла карту и нашла свой февральский отзыв. Стёрла его. Написала новый и поставила пять звёзд.
«Приёмщик Глеб — жулик. Оценил мой аккордеон в сорок семь тысяч вместо двухсот и этим его мне сохранил. Кто пришёл сюда в беде, слушайте его, даже если хочется ругаться».
Утром под отзывом появился ответ. Короткий.
«Надежда, ждём вас на годовщину. Глеб и Катя».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
