Новоселье у Фирсовых назначили на последнюю субботу августа, и к трём часам дня на новой террасе было не протолкнуться. Восемь гостей, длинный стол из той же светлой лиственницы, что и настил, мангал на краю, разрезанный арбуз на блюде, кувшин вишнёвого компота и две бутылки сладкого вина. Дом ещё пах свежим брусом и лаком. Сразу за террасой начиналось поле, за полем тянулась старая липовая аллея, а справа, метрах в двадцати, вдоль границы участка стояла живая изгородь из сирени и боярышника, выше человеческого роста.
Из-за изгороди негромко гудело.
Участок Фирсовы купили в марте. Предпоследний в садовом товариществе «Луговое», на самом краю бывшей деревни Ольховка, заброшенный лет десять: бурьян по пояс, покосившийся сарайчик, три старые яблони в дальнем углу. За весну бригада собрала двухэтажный дом из клеёного бруса, к июлю подвели свет и воду, в начале августа хозяева переехали. Сергею Викторовичу Фирсову был сорок один год. В областном центре у него была фирма по установке пластиковых окон, и сколько он себя помнил, жил под чужими потолками и за чужими стенками. Жена Алёна рисовала картинки к детским книжкам и могла работать откуда угодно. Хотелось им одного: тишины. Чтобы утром кофе на террасе, а не в пробке на объездной.
Первую полосатую заметили, когда Сергей переворачивал шампуры. Жёлтая, блестящая, она села на кусок свинины прямо на решётке и принялась от него что-то отгрызать. Сергей махнул рукой. Через минуту их было пять. Через десять он перестал считать.
— Пчёлы, — сказал кто-то из гостей. — У вас тут что, пасека?
— За кустами, — ответил Сергей и кивнул на изгородь. — Сосед держит. Четырнадцать ульев, я считал.
Дальше начался кавардак. Костю, Сергеева однокурсника, ужалило в губу: полосатая сидела на краю стакана с компотом, и он её не заметил. Алёнина подруга Ира вскрикнула и схватилась за щиколотку. Сам Сергей, пока снимал шашлык, получил три укуса в предплечье, один за другим, все в одно место. Гости отмахивались салфетками, накрывали тарелки, кто-то задел локтем кувшин, и по светлым доскам потекла вишнёвая лужа. На неё тут же слетелось ещё штук двадцать.
Из восьми гостей покусали шестерых. К шести вечера все разъехались, кто с пакетом льда на губе, кто прихрамывая.
Когда стемнело, Алёна включила над террасой гирлянду и вышла убрать со стола. Что-то большое, рыжеватое, с низким басовитым гулом ударилось о лампочку, свалилось ей за ворот и ужалило в шею. Через полчаса шея раздулась так, что Алёна не могла повернуть голову. Сергей отвёз её в райцентр, в приёмный покой. Там сделали укол, дали таблетки и отпустили.
Вернулись в первом часу ночи. Алёна легла, а Сергей долго сидел на ступеньках террасы и смотрел в темноту, туда, где за изгородью стояли ульи. Ночью оттуда не гудело. Только кузнечики трещали в поле, и в свете гирлянды над столом всё ещё кружило что-то крупное.
Николай Степанович Фадеев держал пчёл двадцать два года. Сорок лет он отработал пекарем на районном хлебозаводе и до сих пор трижды в неделю выходил в ночную смену, хотя по возрасту давно мог сидеть дома. Первые два улья купил у старого пасечника из соседнего села, расплатился мешком муки высшего сорта и мешком сахара. Теперь ульев было четырнадцать.
Стояли они в самом конце его участка, ровным рядом, на деревянных подставках, летками в свою сторону, к лугу. До межи с соседним участком было девять метров, хотя по правилам хватило бы и трёх. Изгородь из сирени и боярышника Фадеев посадил ещё в те годы, когда соседний участок был жилой, и вырастил её выше двух метров нарочно. Пчела, вылетая из улья, упирается в зелёную стену, сразу берёт вверх и идёт над головами, к гречишному полю за дорогой и к липам. За двадцать два года на Фадеева не пожаловался никто. Мёд в Ольховке брали у него все, а председатель товарищества Людмила Аркадьевна Фролова каждую зиму отпаивала его мёдом простуженных внуков.
В воскресенье в девять утра Фирсов стоял у калитки Фадеевых. В руке он держал телефон с фотографиями: красные шишки на предплечье, распухшая Алёнина шея, Костина губа, раздутая, как вареник.
Фадеев только что вернулся со смены и ещё пах хлебом. Вышел к калитке в майке, с полотенцем через плечо, и молча выслушал всё до конца.
— Восемь человек приехали ко мне на новоселье, — говорил Фирсов. — Шестерых ваши пчёлы покусали. Жену ночью в больницу возил, у неё шея как у борца. Убирайте ульи.
Фадеев посмотрел на фотографии. Сначала на предплечье, потом на шею. Долго смотрел.
— Не мои это, — сказал он.
— А чьи? — Фирсов повысил голос. — У вас за кустами четырнадцать ящиков гудит! Других пчёл тут на километр нет!
— Пчёл нет, — согласился Фадеев. — А кусали вас не пчёлы.
— Вы меня ещё учить будете, кто меня кусал?
Фадеев открыл было рот. Третью неделю он воевал у своих ульев с осами и знал, что где-то рядом сидит большое гнездо, только найти его не мог. Можно было рассказать. Но разговаривать с человеком, который в девять утра кричит у его калитки, Николай Степанович не умел и не любил. После ночи у печи у него гудели ноги, и сказал он совсем не то, что думал.
— У себя поищите, — буркнул Фадеев и закрыл калитку.
Фирсов постоял перед закрытой калиткой. Уши у него горели. «У себя поищите» он понял так, как понял бы на его месте любой новосёл: сами, мол, виноваты, понаехали тут со своими шашлыками.
— Хорошо, — сказал он калитке. — Поищем. Только не у себя.
Заявление он принёс председателю в понедельник. Отпечатанное на принтере, на двух листах, с фотографиями в приложении. «Прошу обязать владельца участка № 46 Фадеева Н. С. убрать пасеку с территории товарищества в связи с прямой угрозой жизни и здоровью. Пострадавших шесть человек, одна госпитализация». Слово «госпитализация» было подчёркнуто.
Людмила Аркадьевна Фролова, бывшая бухгалтер совхоза и председатель «Лугового» седьмой год, прочитала заявление дважды. Потом надела резиновые сапоги и пошла к Фадеевым.
— Коля, — сказала она, усевшись на лавку у крыльца. — Может, переставишь ты их куда-нибудь? От греха.
— Куда? — спросил Фадеев. — Они и так в самом углу. Девять метров от его межи. Правила три требуют.
— Он про суд говорит.
— Пусть говорит.
— Коля, ну ты же видел этого человека. Молодой, при деньгах, у него юрист в городе. А у тебя что?
Фадеев ушёл в дом и вернулся с картонной папкой. Из папки достал ветеринарно-санитарный паспорт пасеки, развернул на коленях у председательши и показал пальцем на последнюю отметку. Июнь, проверка, нарушений нет.
— Вот что у меня, — сказал он. — Двадцать два года, Люда. Хоть одна жалоба была?
— Не было, — признала Фролова. — Так и соседей у тебя не было.
Валентина Петровна, жена Фадеева, вынесла ей банку огурцов в дорогу и проводила до калитки. Там они ещё долго шептались, и Николай Степанович знал о чём: Валя уговаривала председательшу уговорить его. Он ушёл в сарай и громко хлопнул дверью.
Через неделю в «Луговое» приехала районный ветврач Фаина Ринатовна Фаттахова, по вызову Фирсова. Ходила по участку Фадеева полтора часа с лазерной рулеткой, мерила расстояние от ульев до межи, высоту изгороди, заглядывала в паспорт, в журнал, под крышки двух ульев. Фирсов ходил за ней по своей стороне изгороди и заглядывал в просветы между ветками.
— Нарушений нет, — сказала Фаттахова, садясь в машину. — Девять метров, летки на свою сторону, ограждение выше двух метров. Всё по правилам, Сергей Викторович. Претензий у ветслужбы к нему нет.
— А у меня есть, — ответил Фирсов.
Подлила масла в огонь соседка с третьего участка, Зинаида, которая знала про Ольховку всё. Встретив Фирсова у колонки, она по секрету рассказала, что Фадеев как раз в четверг перед его новосельем качал мёд, а после откачки пчела злая, это все знают. Фирсов в тот же вечер дописал в заявление третий лист.
— Качал, — не стал отпираться Фадеев, когда Фролова пришла к нему во второй раз. — В четверг. К субботе они давно успокоились. И мясо пчела не ест, Люда. Ей твой шашлык даром не нужен.
— Мне-то ты зачем объясняешь? — вздохнула председательша. — Ему объясни.
— Он не слушает.
— А ты по-человечески пробовал? Не через калитку?
Фадеев промолчал.
В середине сентября Фирсов пришёл ещё раз. Без крика, спокойно, в чистой рубашке. Положил на лавку у калитки конверт.
— Здесь сто пятьдесят тысяч, — сказал он. — Через дорогу совхозный луг, я узнавал, там можно поставить. Перевезите туда пасеку, и разойдёмся по-хорошему.
— В поле ульи за месяц уведут, — ответил Фадеев. — Вместе с пчёлами. Да и не в деньгах дело.
— А в чём?
— В том, что не мои вас кусали.
Фирсов взял конверт обратно.
— Тогда в суде, — сказал он.
Через четыре дня почтальонка принесла Фадеевым заказное письмо. Досудебная претензия на бланке юридической конторы: в тридцатидневный срок убрать пасеку, иначе иск. Компенсация морального вреда двести тысяч рублей, расходы на лечение три тысячи четыреста, судебные издержки. Внизу размашистая подпись юриста.
Валентина Петровна читала письмо на кухне, держа его на вытянутой руке, без очков.
— Коля, — сказала она. — Перевези ты их. Хоть на луг, хоть к Филиппову в Сосновку. Здоровье дороже.
— Чьё? — спросил Фадеев.
— Твоё. Ты же ночами не спишь.
Он и правда не спал. Только Валя думала, что из-за соседа, а дело было в другом.
Осы пришли к его ульям в середине августа. Сначала по нескольку штук, потом сотнями. Слабым семьям в эту пору тяжело держать оборону: взятка кончается, охранниц у летка мало, и полосатые лезут внутрь за мёдом, а заодно убивают пчёл. Фадеев сузил летки до ширины пальца. Расставил вдоль ульев пластиковые бутылки с водой и вареньем, и каждое утро вытряхивал из них по три сотни утонувших ос. А ближе к вечеру у летков появлялись шершни. Висели в воздухе напротив входа, как вертолёты, хватали пчелу на лету и уносили. Одну семью, крайнюю, слабую, к сентябрю почти разорили.
Гнездо было где-то рядом. Это Фадеев знал так же точно, как знал, когда тесто подошло. Он облазил всю округу. Канаву у дороги, старую сухую иву за поворотом, собственный чердак, сарай, омшаник, крыши соседей, до которых мог дотянуться взглядом. Не нашёл ничего.
— А у них смотрел? — спросила однажды Валентина Петровна, кивнув на изгородь.
— Куда я к ним пойду? — отрезал Фадеев. — Чтоб он меня с участка погнал?
Один раз он всё-таки попробовал. В начале сентября Алёна развешивала бельё у самой изгороди, и Фадеев, подрезая боярышник, сказал ей сквозь ветки:
— Вы на столе сладкое не оставляйте. И мясо. Это осы, не пчёлы.
— Не разговаривайте с моей женой! — крикнул с террасы Фирсов. — Все вопросы через юриста!
Больше Фадеев не пробовал.
А юрист тем временем объяснил Фирсову, что одной претензии для суда мало. Ветслужба нарушений не нашла, значит, нужна другая бумага: акт обследования от специалиста, где чёрным по белому написано, что насекомые с соседнего участка угрожают людям. Фирсов вечером открыл ноутбук, набрал в поиске «дезинсекция район» и позвонил по первому номеру.
Ольга Фокина приехала в последнюю субботу сентября, в одиннадцать утра, на белой «Ниве» с прицепом. Сорок пять лет, короткая стрижка, рабочий комбинезон, через плечо брезентовая сумка с инструментом. Девятнадцать лет в районной службе дезинсекции: тараканы в общежитиях, клопы в гостиницах, крысы на элеваторе, осы под крышами школ и детских садов. Звали её обычно туда, где люди уже перепробовали всё сами.
Фирсов встретил её у ворот и сразу повёл к изгороди.
— Задача такая, — говорил он на ходу. — Вот здесь, вдоль кустов, всё обработать. Чтобы через эту границу ни одна не перелетала. И акт мне нужен, для суда. Что от соседских пчёл угроза людям. Сколько это будет стоить?
— Пчёл я не травлю, — сказала Фокина.
Фирсов остановился.
— Как это не травите? Вы же дезинсектор.
— Пчёлы чужие, Сергей Викторович. У пасечника на них паспорт. Обработаю я вам границу, у него завтра пол-пасеки ляжет, и он подаст в суд уже на вас. С экспертизой. Вы этого хотите?
— Я хочу, чтобы мою жену не кусали.
— Тогда давайте сначала посмотрим, кто её кусал, — сказала Фокина. — Акт напишу. На то, что найду.
Сели на террасе. Фирсов достал телефон и показал фотографии, те самые, с которыми ходил к Фадееву, к председателю и к ветврачу. Фокина долго рассматривала его предплечье, увеличивая снимок пальцами.
— Жало вынимали? — спросила она.
— Какое жало?
— Пчелиное. Пчела, когда жалит человека, оставляет жало в коже. Оно с зазубринами, как гарпун, назад не выходит. Так и торчит, а на конце мешочек с ядом, и он ещё какое-то время дёргается. А сама пчела отрывается от жала и через несколько минут погибает. Поэтому человека она может ужалить один раз в жизни.
Она повернула к нему экран.
— А у вас три укуса рядом. Это одна и та же?
— Одна, — сказал Фирсов. — Я видел. Сидела на руке и жалила, пока я шампуры держал.
— Пчела так не умеет. А дохлые пчёлы на террасе в тот день валялись? Шесть человек покусано, значит, шесть дохлых пчёл где-то должно лежать.
Фирсов открыл рот и закрыл. Дохлых пчёл никто не видел. Вишнёвую лужу он отмывал сам, на коленях, со щёткой, и в ней не было ничего, кроме косточек.
— Что у вас было на столе? — спросила Фокина.
— Шашлык. Арбуз. Компот.
— Пчеле ваш шашлык ни к чему. Она нектар собирает и пыльцу, мясо ей даром не нужно. А вот осе в конце лета подавай и мясо, и сладкое. У неё в гнезде личинки, их кормить надо.
Из дома вышла Алёна. На шее у неё был лёгкий шарф, хотя отёк давно сошёл.
— А меня вечером, — сказала она. — Часов в десять, под гирляндой. Оно было большое, рыжее и гудело басом.
— Пчёлы в десять вечера сидят по ульям, — ответила Фокина. — В темноте они не летают. А на свет летит шершень. Вам пасечник ничего такого не говорил?
Фирсов и Алёна переглянулись.
— Говорил, что не его, — сказал Фирсов. — И что надо у себя поискать.
— Ну так давайте поищем, — ответила Фокина и встала.
Сначала она пошла к изгороди. Нашла просвет между ветками боярышника, присела, прищурилась. Вдоль ряда ульев на той стороне на колышках висели пластиковые бутылки, до половины залитые чем-то тёмным, и в каждой плавала густая полосатая каша.
— Хозяин! — крикнула Фокина в просвет. — Николай Степанович! Можно вас на минуту?
Фадеев подошёл в сетке, с дымарём в руке. Увидел за ветками Фирсова, нахмурился, но остановился.
— Сколько в день ловите? — спросила Фокина и кивнула на бутылки.
— Сотни три, — ответил Фадеев. — С середины августа.
— Шершни у летков есть?
— Под вечер висят. Крайнюю семью почти разорили.
— Гнездо искали?
— Всё облазил. Канаву, иву, чердаки. — Фадеев помолчал и посмотрел на Фирсова сквозь сетку. — Кроме одного места.
Фирсов покраснел до самой шеи и отвернулся.
— Понятно, — сказала Фокина. — Спасибо.
Она вернулась на террасу, сходила к своей «Ниве» и принесла оттуда белое блюдце. Попросила у Алёны ломоть арбуза и кусок ветчины. Положила то и другое на блюдце, а блюдце поставила прямо на доски настила, посреди террасы. Сама села на ступеньки и замерла.
— Осу видно по полёту, — объяснила она, не поворачивая головы. — Набрала груз и летит домой, почти по прямой. Надо только смотреть, куда.
Фирсов сел рядом. Он был уверен, что знает, куда. Над изгородью, к ульям, куда же ещё.
Первая оса прилетела через две минуты. Села на арбуз, поползла по мякоти, потом перебралась на ветчину и принялась отгрызать от неё кусочек размером с ноготь. За ней прилетела вторая, третья. Скоро на блюдце копошилось с десяток. Нагрузившись, они тяжело взлетали.
И ни одна не полетела к изгороди.
Они уходили низко, у самого настила, к краю террасы возле ступенек. И там, в паре метров от Фирсова, одна за другой ныряли вниз, в щель между досками.
Фокина смотрела минут десять. Фирсов тоже смотрел и не говорил ни слова. Алёна стояла в дверях, обхватив себя за плечи.
Потом Фокина встала, прошла по террасе к тому месту, где исчезали осы, опустилась на колени, а потом легла на доски животом и приложила к ним ухо. Как раз там, где в августе стоял праздничный стол.
Под настилом шуршало и гудело. Ровно и плотно, как трансформатор на столбе.
— Сергей Викторович, — сказала Фокина, не поднимая головы. — Подайте фонарик. И уведите жену в дом.
Террасу снизу строители зашили доской, но у ступенек оставили щель в ладонь, для проветривания. Фокина посветила туда фонариком, потом поддела ножом крайнюю доску обшивки и отогнула её.
Между лагами, прямо под тем местом, где стоял праздничный стол, висел серый шар размером с хороший арбуз. Слоистый, будто кочан капусты, весь в волнистых разводах, с круглой дырой внизу. По нему ползали осы, десятки, сотни, и из дыры всё время вылетали новые.
Фирсов присел на корточки рядом и долго молчал.
— Мы над ними месяц ели, — сказал он наконец.
— Они тут с весны, — ответила Фокина и вернула доску на место. — Матка зимует одна, а весной ищет, где строиться. Ваша бригада подшила террасу и оставила щель, ей больше и не надо. Видите, серое какое? Это бумага. Осы жуют дерево и лепят из него соты. К концу лета в таком гнезде несколько тысяч рабочих, и всем подавай еду. Вот они к вам на шашлык и ходили. И к пасечнику, за мёдом.
— А шея? — спросил Фирсов. — Алёнина?
— А это не они. Подождём темноты.
Стемнело в начале восьмого. Фокина попросила включить гирлянду, ту самую, над террасой, и выключить свет в доме. Минут через двадцать к лампочкам прилетел первый шершень. Крупный, рыжеватый, с тёмными полосами, он ударился о стекло с глухим стуком, отлетел и ударился снова. За ним второй. Фокина стояла в темноте у перил и смотрела, откуда они прилетают.
Прилетали они из дальнего угла участка, где стояли три старые яблони от прежних хозяев. Фокина пошла туда с фонарём. В самой толстой, корявой, на высоте плеча чернело дупло. Изнутри доносилось сухое шуршание, а на краю дупла, в луче фонаря, шевелились рыжие спины.
— Шершни, — сказала Фокина. — На свет летят, ночью летают. Ваша жена тогда вышла к гирлянде, вот и встретились.
Работала она до одиннадцати. Надела защитный костюм с сеткой, перчатки по локоть, залила гнездо под террасой через щель, потом дупло, а дупло заткнула ветошью. Утром вернулась, срезала серый шар с лаг, уложила в плотный мешок и завязала. Потом села за стол на террасе, достала бланк и написала акт.
«Участок № 47. Под настилом террасы обнаружено жилое гнездо общественных ос, диаметр около сорока сантиметров. В дупле яблони в дальнем углу участка обнаружено жилое гнездо шершней. Гнёзда обработаны и удалены. Среди отловленных насекомых медоносных пчёл не обнаружено».
Расписалась, поставила печать и протянула Фирсову.
— Вы же понимаете, зачем я вас вызывал, — сказал Фирсов, глядя в бумагу.
— Понимаю, — ответила Фокина. — Поэтому и пишу, что нашла. Восемь тысяч за два гнезда, по прайсу. Акт бесплатно.
Перед отъездом она остановилась у калитки Фадеевых. Николай Степанович как раз вернулся с ночной смены и стоял у ульев. Фокина показала ему через ветки стеклянную банку. На дне лежали десяток дохлых ос и один огромный шершень.
— Ваши грабители, — сказала она. — Гнездо было у них под террасой. А шершни в яблоне.
Фадеев долго смотрел на банку.
— Под террасой, — повторил он. — В десяти метрах от меня.
— Что ж вы им прямо не сказали?
— Сказал, — ответил Фадеев. — Только так сказал, что лучше б молчал.
Через час Фирсов стоял у его калитки. Так же, как в то воскресенье в конце августа, в девять утра. Только без телефона с фотографиями. В руке он держал акт, сложенный вчетверо.
Фадеев вышел, пахнущий хлебом, с полотенцем через плечо.
— Николай Степанович, — сказал Фирсов. — Я у себя поискал.
— Слышал.
— Нашёл.
— Знаю, — сказал Фадеев. — Видел банку.
Они помолчали. Над изгородью шли пчёлы, высоко, к липам, и ни одна не опустилась к ним.
— Претензию юрист отзовёт сегодня, — сказал Фирсов. — Заявление у Фроловой я забрал. И ветеринара вам зря гонял. Простите.
— И я хорош, — ответил Фадеев. — Надо было к вам самому прийти и сказать по-людски. А я через калитку буркнул.
Он ушёл в дом и вернулся с трёхлитровой банкой гречишного мёда, тёмного, почти как чай, и с буханкой, ещё тёплой, со смены.
— Это на новоселье, — сказал он. — А то первое у вас не задалось.
Через неделю бутылки вдоль ульев стояли пустые. Фадеев снял их, вымыл и убрал в сарай до следующего лета, а летки расширил обратно. Крайняя семья, которую почти разорили, ушла в зиму слабой, но живой. На осеннем собрании Людмила Аркадьевна Фролова зачитала, что заявление по участку № 46 отозвано заявителем, и перешла к вопросу о вывозе мусора.
Серое бумажное гнездо, пустое и лёгкое, Фокина отдала Алёне. Та повесила его в мастерской и всю зиму рисовала к нему картинки для новой книжки, про осу, которая перепутала дом.
А в октябре в районную службу дезинсекции пришёл пожилой мужчина в кепке, поставил на стол у дежурной трёхлитровую банку и ушёл, ничего не объяснив. На крышке банки чёрным маркером было написано: «Фокиной. От пчёл».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
