Адрес ей называли утром и только на один раз.
В следующий четверг он будет другой: другая лестница, другая квартира, другая хозяйка, которая откроет дверь и молча пропустит внутрь. Постоянного адреса у этого заведения не было вовсе, занятия шли то тут, то там, и оттого оно и получило название, оставшееся в истории: Летучий университет.
Варшава, середина восьмидесятых годов позапрошлого века. В комнате, рассчитанной на семью, сидят человек пятнадцать. Стулья принесли из кухни, кому не хватило, стоят у стены. На столе керосиновая лампа и стопка тетрадей. Лектор читает негромко. Слушают его в основном девушки.
Одной из них семнадцать. Её зовут Мария Саломея Склодовская, дома её зовут Маня, и именно здесь, в чужой гостиной, она впервые в жизни слушает настоящий университетский курс.
В обычный университет её не взяли бы ни при каких оценках. Женщин туда просто не принимали.
А оценки у неё были такие, что дальше некуда.
Она родилась 7 ноября 1867 года в Варшаве, пятым ребёнком в семье, где образование было не роскошью, а ремеслом. Отец, Владислав Склодовский, преподавал математику и физику и одно время был директором гимназии. Мать, Бронислава, держала в Варшаве пансион для девочек, один из лучших в городе.
Детство кончилось рано и сразу в двух местах.
В 1876 году от тифа умерла старшая сестра Зофья. Ей было четырнадцать. Через два года, 9 мая 1878-го, от туберкулёза умерла мать. Марии тогда было десять.
Отец остался с четырьмя детьми, с жалованьем учителя и с квартирой, куда пришлось пустить пансионеров: чужие мальчики жили в их комнатах, ели за их столом и готовились к экзаменам под их лампой. В такой квартире Мария и росла.
В июне 1883 года она окончила женскую гимназию с золотой медалью. Ей было пятнадцать лет.
А дальше была стена.
Университет в Варшаве двери перед ней не открывал, и дело было не в медали и не в деньгах, хотя денег не было тоже. Причина была одна и обсуждению не подлежала: женщина.
Год после гимназии она прожила у родни в деревне. Единственный по-настоящему беззаботный год в её жизни, как она сама потом о нём вспоминала: лес, речка, танцы до утра, никаких учебников. Вернулась в Варшаву окрепшая, загорелая и с ясной головой.
И почти сразу же оказалась в той самой чужой гостиной с керосиновой лампой.
Курсы были нелегальные. Ни вывески, ни расписания, ни списков. Каждый раз новая квартира, каждый раз кто-то из своих открывает и смотрит, не увязался ли кто следом. Читали всерьёз: естественные науки, история, филология, педагогика. Преподавали те, кому было что сказать, и брали за это гроши или не брали вовсе.
Просуществовал Летучий университет около двадцати лет, и через него прошли примерно пять тысяч человек. Самой знаменитой его выпускницей стала та семнадцатилетняя девушка со второго ряда.
Но лекции по чужим квартирам давали знания и не давали диплома. А диплом был только в одном месте: в Париже, в Сорбонне, куда женщин уже принимали.
Проблема была старая и скучная. Денег на Париж у Склодовских не было ни на одну дочь, а хотели туда две.
Старшая, Броня, мечтала о медицине. Младшая, Мария, о физике и математике.
И тогда сёстры сделали то, за что их обеих стоит запомнить отдельно от всех открытий. Они договорились.
Договор был простой и страшноватый в своей честности: сначала едет Броня. Мария остаётся в Варшаве, идёт работать и каждый месяц шлёт ей деньги — столько, сколько сможет. Броня отучится на врача, встанет на ноги и тогда вызовет Марию и будет содержать её точно так же.
Кто едет первой, решили по старшинству. Мария осталась.
Ей было восемнадцать лет.
Работа для образованной девушки без состояния в тогдашней Варшаве была одна: гувернантка в чужом доме. Первое место она нашла в 1885 году, в семье адвоката, и ушла оттуда быстро: там смотрели сверху вниз, а она не умела это терпеть даже за деньги.
Второе место было далеко от города и оказалось на три года.
В январе 1886 года она приехала в имение Щуки, к семье Журавских, дальней родне отца. Хозяева держали сахарную свёклу и завод при ней. Марию взяли учить младших детей.
Ей было восемнадцать. До ближайшей станции несколько часов на санях, вокруг снег и свекольные поля, из развлечений вечерний чай с хозяйкой и разговоры о том, кто на ком женился.
Жалованье было небольшое, и большая часть его в тот же месяц уходила в Париж: на комнату, на лекции, на анатомический атлас, на обувь. Себе она оставляла на самое необходимое.
Год за годом. Из чужого дома, где она была прислугой с хорошим образованием, в город, где её сестра сидела в аудитории.
И при этом в Щуках она умудрилась устроить ещё кое-что.
В имении работали крестьянские семьи, и дети в них не умели читать. Школы для них поблизости не было, а за самодеятельные вечерние уроки можно было нажить неприятностей больше, чем стоила вся её зарплата.
Она всё равно стала учить.
Вечерами, после своих уроков хозяйским детям, у неё в комнате собирались деревенские ребятишки. Сначала несколько человек, потом больше десятка. Тетради и карандаши она покупала на свои. Занималась с ними по два часа, иногда по пять, уставала так, что засыпала над собственными конспектами.
А конспекты были. Это самое удивительное во всей истории Щуков.
После полного дня чужих детей, чужого дома и чужого чая она садилась за учебники сама. Физика, математика, химия, всё, что удавалось достать по почте и выпросить у знакомых. Она разобралась в тригонометрии по книжке, без единого преподавателя рядом, просто потому, что не хотела приезжать в Париж пустой.
И там же, в Щуках, случилась история, которая всё чуть не поломала.
Старший сын хозяев, Казимеж Журавский, студент, приезжал домой на каникулы. Он был умный, весёлый, интересовался математикой — и он влюбился в гувернантку. Она в него тоже.
Дело шло к свадьбе, и молодые люди пошли к его родителям.
Родители сказали нет. Причину назвали прямо: бесприданница. Хорошая девушка, умная девушка, родня даже, но без состояния, а значит, не пара.
Казимеж родителям не перечил.
Мария осталась в доме. Вот что тут важно понять: она не хлопнула дверью, не уехала на следующее утро, не устроила сцены. Она осталась работать в том же доме, у тех же людей, за тем же столом, ещё долгие месяцы, потому что в Париже сестре нужны были деньги, а других денег взять было негде.
Из Щуков она уехала только в 1889 году.
Дальше были ещё два года Варшавы и ещё одно место гувернантки, уже в городе. Броня к тому времени доучилась, вышла замуж за такого же студента-медика, Казимежа Длуского, и написала сестре: приезжай.
Мария не поехала.
Сначала потому, что нездоров был отец. Потом потому, что посчитала расходы и решила: пока не сходится. Потом потому, что в Варшаве наконец появилось то, о чём она мечтала с гимназии.
В Музее промышленности и сельского хозяйства на Краковском предместье была маленькая лаборатория, и заведовал ею её двоюродный брат Юзеф Богуский. Формально это было заведение для практических занятий. Фактически туда по вечерам и по воскресеньям пускали тех, кому больше некуда было идти со своей любознательностью.
Там Мария первый раз в жизни взяла в руки настоящий прибор. Химический анализ она осваивала под присмотром Наполеона Милицера, человека старой школы. Получалось не сразу: первые опыты, вспоминала она потом, чаще проваливались, чем выходили, и именно они научили её главному — в лаборатории не бывает быстро.
Ей было двадцать три года, и она впервые поняла, чем хочет заниматься всю жизнь.
Осенью 1891 года она наконец собралась.
Ехала четвёртым классом, четверо суток, со своим складным стулом, потому что сидячих мест в таком вагоне не полагалось. С собой сундук с постелью, одеждой и книгами, еда на дорогу и деньги, рассчитанные до сантима.
В ноябре 1891 года она записалась на факультет наук Сорбонны. В списке студентов она вывела своё имя на французский манер: Мари Склодовска.
Ей только что исполнилось двадцать четыре.
Первые месяцы она прожила у Брони и её мужа, на другом конце Парижа. Там её кормили, там было тепло и шумно, туда вечно приходили гости: поляки, врачи, музыканты, разговоры за полночь.
Через несколько месяцев она съехала.
Причина была арифметическая. До университета от Длуских выходило около двух часов дороги в день, а лаборатории работали допоздна, и возвращаться приходилось затемно.
Она сняла комнату в Латинском квартале, поближе к Сорбонне: верхний этаж, под самой крышей, и внутри ровно то, что бывает в дешёвой мансарде. Железная кровать, стол, стул, таз, керосиновая лампа и крошечная печка.
Печка была главным действующим лицом той зимы.
Уголь стоил денег и был тяжёлый. Мешок надо было тащить с улицы на седьмой этаж по узкой лестнице, и она носила его сама, ведром, по частям. Топила через день, а в самые холодные недели не топила вовсе.
Она сама потом описала эту комнату в своих записках. Зимой вода в тазу за ночь прихватывалась льдом, а чтобы уснуть, приходилось наваливать на одеяло всю одежду, какая была в комнате. И всё равно она просыпалась от холода и ждала утра.
Готовила она на спиртовке. Меню было простое: чай и хлеб, иногда с тонким слоем масла, иногда с редиской, изредка яйцо или кусочек шоколада. Горячее она видела редко, мясо ещё реже.
Дело было не только в бедности. Дело было в том, что она физически не могла отвлечься.
Она уходила в библиотеку Святой Женевьевы, сидела до закрытия, приходила домой и занималась дальше при керосинке, пока керосин не кончался. Забывала поесть не в переносном смысле, а в самом буквальном.
Однажды это закончилось так, как и должно было закончиться.
Она потеряла сознание прямо на занятиях.
Кто-то из знакомых рассказал об этом Брониному мужу. Казимеж Длуский приехал в мансарду в тот же день, поднялся на седьмой этаж, оглядел комнату, заглянул в стол и всё понял без объяснений. Еды в комнате не было вовсе, если не считать пучка редиски и остатка чая.
Он собрал её вещи и увёз к ним домой. Там её две недели откармливали бифштексами и не давали открывать учебники.
Потом она вернулась в свою мансарду и стала жить ровно так же, как жила.
Эти годы она позже назовёт одними из лучших в жизни. Без кокетства: было холодно, голодно и одиноко, и при этом она впервые занималась только тем, чем хотела.
В 1893 году Мари Склодовска получила диплом лиценциата по физике. Из всего выпуска она была первой.
Денег на второй диплом не было. Их нашла подруга, Ядвига Дыдыньская: выхлопотала для неё стипендию Александровича, шестьсот рублей для талантливых студентов, уехавших учиться за границу.
На эти деньги в 1894 году Мария получила второй диплом, по математике. Тут она была второй.
Стипендию она потом вернула. Это стоит сказать отдельно, потому что так не делал почти никто: как только у неё появился собственный заработок, она отнесла шестьсот рублей обратно в фонд, чтобы их отдали следующему. Её удивляло, что окружающие удивляются.
Той же весной 1894 года в Париже её познакомили с человеком, который заведовал лабораторией в муниципальной школе физики и химии.
Его звали Пьер Кюри. Ему было тридцать пять, он был известен в узких кругах работами по магнетизму и пьезоэлектричеству, ходил в мятом костюме и разговаривал с ней о кристаллах так, как другие мужчины не разговаривают даже с коллегами: не объясняя сверху вниз, а спрашивая.
Мария в тот момент собиралась домой: получить дипломы, вернуться в Варшаву и преподавать. Париж она считала временным.
Летом она уехала и возвращаться не собиралась. Пьер писал ей письмо за письмом, и в одном из них предложил то, что оказалось для неё убедительнее всех признаний: прожить жизнь рядом и заниматься наукой вместе.
Они поженились 26 июля 1895 года в мэрии парижского пригорода Со.
Свадебного платья у невесты не было. Вместо него она попросила тёмно-синий костюм: практичный, немаркий, такой, в котором потом можно ходить в лабораторию. В нём она и работала следующие годы. Подаренные на свадьбу деньги молодые потратили на два велосипеда и уехали колесить по французским деревням.
Дальше началась та часть, которую знают все.
В 1896 году Анри Беккерель обнаружил, что соли урана сами по себе, без всякого света, засвечивают фотопластинку. Открытие почти никого не заинтересовало: на фоне рентгеновских лучей оно выглядело мелочью.
Мария выбрала именно его темой диссертации.
Она взяла электрометр, который Пьер с братом когда-то собрали сами, и стала измерять не глазами, а числами: насколько сильно каждое вещество ионизирует воздух. Через несколько недель у неё было утверждение, перевернувшее всё: излучение урана не зависит ни от температуры, ни от освещения, ни от того, в каком соединении уран находится. Только от количества самого урана.
Значит, источник не в химии. Значит, источник внутри атома.
Потом она перебрала всё, до чего дотянулась: минералы, соли, породы. И наткнулась на несходимость. Урановая смолка, порода настолько невзрачная, что её отвалы продавали за бесценок, ионизировала воздух в разы сильнее, чем должен был бы чистый уран в её составе.
Единственное объяснение было одно: в смолке есть что-то ещё. Что-то, чего в таблице нет.
Пьер бросил свои кристаллы и пришёл работать к жене.
Лабораторией им служил сарай во дворе школы, где Пьер преподавал: протекающая стеклянная крыша, асфальтовый пол, зимой холод, летом духота. Химик Вильгельм Оствальд, приехавший посмотреть, где именно сделано открытие, потом писал, что принял помещение за конюшню и за картофельный погреб и не поверил, что тут работают.
В июле 1898 года супруги Кюри объявили о новом элементе. Мария назвала его полонием, по названию своей родины.
В декабре того же года они объявили о втором. Его назвали радием.
Объявить было мало. Научный мир требовал доказательства, а доказательством в химии считается вещество, которое можно взвесить.
И тогда началось то, что не описывают в учебниках одним абзацем.
Отвалы урановой смолки им отдали с рудника в Яхимове: тонны породы, из которой уже вынули весь уран и которая считалась мусором. Эти тонны пришли к ним во двор в мешках, вперемешку с сосновыми иглами.
Дальше четыре года Мария перерабатывала эту породу руками, партиями по двадцать килограммов. Растворяла, фильтровала, выпаривала, кристаллизовала, перемешивала кипящую массу железным прутом почти с себя ростом, стоя во дворе, потому что испарения в сарае были невыносимы.
Из тонны отвалов получалось меньше десятой доли грамма.
В 1902 году она получила то, что искала: одну десятую грамма хлорида радия и его атомный вес. Двести двадцать пять. Элемент стал фактом.
Ночью они с Пьером приходили в сарай посмотреть на свои пробирки. Радий светился в темноте сам, голубовато-зелёным, и этот свет Мария потом вспоминала чаще, чем обе свои премии.
Никто из них тогда не знал, что этот свет делает с человеком.
В 1903 году Нобелевскую премию по физике присудили Анри Беккерелю и супругам Кюри.
В первоначальном представлении фамилии Марии не было вообще: имена стояли два, Беккерель и Пьер Кюри. Об этом Пьеру написал один из членов комитета, шведский математик Миттаг-Леффлер. Пьер ответил коротко: без своей жены он премию рассматривать не готов, работа сделана вдвоём.
Фамилию вписали.
Мария Склодовская-Кюри стала первой женщиной в истории, получившей Нобелевскую премию.
На церемонию они не поехали: оба были больны и измотаны. Деньги от премии ушли на лабораторию, на помощь студентам и родне и, впервые за всю её жизнь, на ванную комнату в собственном доме.
Патент на способ выделения радия они не взяли принципиально. Радий уже тогда стоил дороже золота, и патент сделал бы их богатейшими людьми Европы. Мария считала, что это против духа науки, и метод опубликовала целиком и бесплатно.
19 апреля 1906 года Пьер, переходя улицу Дофин под дождём, поскользнулся и попал под тяжёлую подводу. Смерть была мгновенной. Ему было сорок шесть.
Марии было тридцать восемь. Дочери Ирен восемь лет, дочери Еве год с небольшим.
Ей предложили пожизненную пенсию. Она отказалась и попросила вместо этого кафедру мужа.
Кафедру ей отдали в мае 1906 года, а 5 ноября она прочла первую лекцию — первая женщина за кафедрой Сорбонны за все шесть с половиной веков её истории. Зал был набит, и половина зала пришла просто посмотреть на женщину за кафедрой. Она дождалась тишины и начала ровно с той фразы, на которой оборвалась последняя лекция её мужа. Без предисловия, без единого слова о случившемся.
В 1911 году ей присудили вторую Нобелевскую премию, на этот раз по химии, за открытие полония и радия и за выделение чистого металлического радия.
Она стала и остаётся единственным человеком в истории, получившим Нобелевские премии по двум разным наукам.
В том же 1911-м Французская академия наук голосовала, принять ли её в свои ряды. Она проиграла считаные голоса. Женщину в Академию наук впервые избрали почти через полвека после её смерти.
Дальше был Институт радия в Париже, потом такой же в Варшаве, ученики и поездка за океан за тем самым граммом радия, который американки собрали ей по подписке.
Мария Склодовская-Кюри умерла 4 июля 1934 года, в шестьдесят шесть лет, от апластической анемии. Причиной почти наверняка было излучение, с которым она работала сорок лет без защиты: ни свинца, ни перчаток, ни правил, потому что правил тогда не существовало.
Её рабочие тетради до сих пор хранятся в свинцовых футлярах и будут радиоактивны ещё полторы тысячи лет. Тому, кто хочет их посмотреть, выдают защитную одежду и дают подписать бумагу об ответственности.
А началось всё с договора двух сестёр, у которых на двоих не хватало денег на один Париж.
Броня свою часть выполнила до последней буквы: отучилась, стала врачом, обустроилась и написала младшей, что теперь настал её черёд платить.
Мария приехала. И через десять лет после той мансарды её имя знал весь мир.
