В полшестого утра на Ситенском пруду слышно, как щёлкает уключина.
Николай Тарасович Шведов, обходчик Ситенского участка, обмотал обе уключины изолентой ещё в двадцатом году. Помогает до августа. Потом изолента сползает, и левое весло на возврате опять щёлкает коротко, по-птичьи, будто кто-то невидимый идёт следом по гребню плотины и переступает с ноги на ногу.
Он отходит от мостков у бывшей мельницы, идёт вдоль правого берега до Гремячего ручья и возвращается. Три километра туда, три обратно, девятнадцать лет подряд, кроме ледостава.
Лодка у него «Казанка» пятьдесят четвёртого года, без мотора, с заклёпанным в двух местах днищем и вытертой до белого дерева банкой. Мотор сгорел в четырнадцатом, и на новый Шведов денег не искал: на вёслах видно больше.
Двенадцатого мая девятнадцатого года, метрах в тридцати от борта, вода вспухла бугром.
Шведов подумал на ондатру и перестал грести.
Бугор пошёл вбок, потом вынырнула плоская тёмная голова с усами, оглядела лодку и нырнула без всплеска, будто её утянули вниз за хвост.
Через минуту она была уже с другого борта.
Ситенская запруда стоит с девятьсот третьего года. Её поставил мельник Кузьмичёв, человек в здешних краях известный. Бутовая кладка на известковом растворе, длина гребня сорок два метра, деревянный водосброс с шандорными щитами, которые до сих пор вынимают вручную, крючком на длинной палке.
Мельницу бросили в шестидесятых, а в семьдесят первом она сгорела за одну ночь. От неё остался обгорелый бык, три венца фундамента и слово «мельница» в названии всего вокруг: омут, брод, дорога, по которой зимой возят дрова.
А пруд остался. Километр восемьсот в длину, метров семьдесят в самом широком месте, три с лишним метра глубины у плотины и ямы под водосбросом, куда никто из деревенских не лазает.
В нём щука, плотва, окунь, раки в камнях у левого берега. Из него берут воду пожарные машины: ближайший гидрант в Сухом Логу, за четыре километра по грунтовке, которую весной размывает.
На нём стоят четыре деревни: Ситня, Малая Ситня, Подмельничье и Выселки. Летом в них восемьдесят с лишним дворов, зимой — тридцать один.
Шведову пятьдесят восемь. До охотхозяйства он двадцать лет отработал на лесопилке в Сухом Логу, ушёл оттуда после того, как ему рамой сорвало ноготь на большом пальце левой руки, и палец с тех пор чуть кривой.
Жена, Тамара Ивановна, фельдшер в ситенском ФАПе, работает на полставки, потому что ставку сократили в семнадцатом. Сын Валерка живёт в области, водит фуру, приезжает два раза в год и каждый раз говорит одно и то же: батя, продавай дом, поехали.
Шведов не отвечает. Он вообще мало отвечает.
Обход у него по инструкции начинается в семь, но он выходит на воду в полшестого, потому что в полшестого пруд другой. Туман лежит полосой над серединой, вода стоит как налитая, и слышно, как в осоке возится ондатра и как в Подмельничье кто-то заводит машину.
К семи всё это пропадает. Начинается ветерок, рябь, и пруд становится обыкновенным.
После двенадцатого мая он стал ждать.
Тринадцатого мая она вышла снова. В том же месте, метрах в тридцати от мостков, чуть позади лодки. Четырнадцатого — тоже. Пятнадцатого шёл дождь, Шведов вышел в плаще, и она была на месте.
Держалась она всегда одинаково: метрах в двадцати, ближе к берегу, то ныряя, то показываясь. Ныряла на полминуты, иногда на минуту, всплывала уже впереди, поворачивала морду к лодке, будто проверяя, не отстал ли, и уходила снова.
Доходила до старой сваи, что торчит из воды напротив мельничного быка, и пропадала.
В июне Шведов отмерил это расстояние по берегу шагами. Получилось двести десять метров.
Выдру на Ситне видели и раньше. Следы на глине у водосброса попадались каждую весну: пять пальцев, перепонка, борозда от хвоста.
А вот чтобы выдра вышла к лодке и пошла рядом — такого не помнил никто, включая деда Мирона Сомова, которому в девятнадцатом было восемьдесят четыре и который на этом пруду с сорок седьмого года.
Первые три года Шведов не рассказывал об этом никому.
Причина была простая. На пилораме и так считали, что обходчик на воде разговаривает сам с собой.
Он только завёл себе привычку отмечать дни карандашом на обороте путевого листа. Галочка — вышла. Прочерк — не вышла.
За сезон девятнадцатого года галочек было сто три, прочерков — девятнадцать.
Двадцатый год начался позже обычного: лёд стоял до восемнадцатого апреля. Шведов вышел двадцать первого, и её не было. Не было двадцать второго, двадцать третьего и двадцать четвёртого.
Двадцать пятого апреля, на обратном пути, когда он уже прошёл сваю и думал о своём, слева под берегом ударил всплеск.
Она вынырнула в пяти метрах от борта. Ближе, чем когда-либо. И он в первый раз рассмотрел её как следует. Тёмно-бурая, с рыжеватым подшёрстком на горле, с седой щетиной на морде. Над правым глазом шла короткая светлая полоска, будто шрам, заросший белым волосом.
По этой полоске он потом и узнавал её все семь лет.
Двадцать первый год дал сто девятнадцать галочек.
Шестого июня двадцать второго Шведов взял в обход Алю Гуськову.
Аля, одиннадцать лет, дочь школьной биологички, набивалась в лодку с мая. Она собиралась стать ветеринаром и один раз выкормила из пипетки трёх слепых котят.
Шведов отказывал ей четыре раза, а на пятый сдался, потому что Аля пришла с матерью.
Вышли в шесть. Через триста метров вода за кормой вспухла.
Аля не закричала, и он это оценил. Она замерла с телефоном в руках и снимала полторы минуты — трясущимися руками, против солнца, с бликом на половину кадра, но на записи было видно всё: плоскую голову, усы, светлую полоску над правым глазом и то, как зверь идёт за лодкой ровно, как привязанный.
Через неделю про выдру знала вся Ситня.
Вера Аркадьевна Гуськова, сорок один год, преподаёт в Ситенской основной школе биологию и химию, а заодно ведёт кружок, который дети сами назвали «Ситенский дозор». Учеников в школе тридцать четыре, в кружке было девять.
Она пришла к Шведову домой, села за стол, выпила чаю и попросила показать обороты путевых листов.
Он показал. Три года галочек и прочерков, карандашом, местами затёртых до дыр.
— Николай Тарасович, — сказала Вера Аркадьевна, — это же данные. Их надо переписать начисто.
— Кому надо? — спросил Шведов.
— Пока не знаю, — ответила она. — Но потом, когда надо будет, поздно окажется.
Тетрадь завели общую, в клетку, сорок восемь листов, за двадцать восемь рублей. На обложке Аля написала фломастером: «Ситня. Наблюдения». Первая запись — шестое июня двадцать второго года.
Писали по одной схеме, которую Вера Аркадьевна вывесила над доской: дата, время выхода лодки, погода, ветер, вышла или нет, на каком расстоянии от борта, сколько метров шла, что делала.
Зверю нужно было имя, иначе в тетради выходила «особь». Голосовали в кружке. Предлагали Умку, Багиру, Марусю и Тайфуна, пока Мишка Сомов, восьми лет, не сказал, что у бабки Пелагеи из Выселок такие же усы.
Так в тетради появилась Пелагея. В разговорах — Пеля.
Фотоловушку купили в двадцать третьем. Половину собрали на школьной ярмарке поделок: дети продавали кормушки из горбыля и подсвечники из банок. Половину добавило охотхозяйство, когда Шведов впервые за девятнадцать лет написал служебную записку.
Камеру привязали к старой свае напротив мельничного быка, той самой, у которой Пелагея всегда сворачивала.
За три сезона камера дала больше четырёхсот файлов. Две трети пустые: трясогузка, ветка, дождь. В остальных была она.
К осени двадцать пятого в тетради стояло двести четырнадцать записей.
Из них складывались вещи, которых Шведов по своим галочкам не видел.
Выходила она не всегда: в среднем в два дня из трёх. В тихую погоду чаще, в сильный ветер почти никогда. Раньше семи утра — почти всегда, после восьми — ни разу за всё время наблюдений.
Расстояние держала одно и то же: от мостков до сваи, дальше не шла. Дети отмерили его рулеткой по берегу и получили двести четыре метра. На шесть меньше, чем у Шведова шагами, и он с этим не спорил.
В июле двадцать третьего с ней дважды видели двух молодых: они лезли на весло и шумели так, что Пелагея уводила их в осоку. К сентябрю молодые пропали из кадра, и Вера Аркадьевна объяснила кружку, что у выдр так и положено: выводок уходит искать свою воду.
В двадцать четвёртом она опять была одна.
Зачем она ходила за лодкой, толком не объяснил никто.
Вера Аркадьевна осторожно говорила детям, что вёсла гонят мелкую рыбу к берегу и зверю проще брать её на мелководье. Что выдра умна, быстро связывает звук с едой, и через семь лет это уже не любопытство, а привычка, вроде той, с которой коровы сами выходят к калитке в шесть вечера.
Дети записали эту версию в тетрадь и приписали снизу вопрос: «а почему тогда только за этой лодкой?»
Потому что за другими она не ходила. Ни за резиновыми лодками рыбаков, ни за моторкой из Выселок, ни за катамараном дачников, который два лета подряд гоняли по пруду с криками.
Шведов на этот счёт имел своё мнение, но его не высказывал даже дома.
Восьмого октября двадцать пятого года в Ситню приехала комиссия.
Машин было две. Ходили по гребню плотины полтора часа, спускались к водосбросу, били молотком по кладке, фотографировали левый устой и деревянный лоток, через который вода идёт с девятьсот третьего года.
Лоток был плохой. Это знали все, включая Шведова, который каждую весну вынимал из него щепу руками.
Акт вывесили на дверь магазина через одиннадцать дней, четвёртым листом, под объявлением о вакцинации кур.
В нём стояло: уровень безопасности гидротехнического сооружения неудовлетворительный, деревянный водосброс в аварийном состоянии, левый устой имеет подвижку, наблюдается фильтрация через тело плотины.
Ниже — решение: пруд сработать, гидроузел разобрать, русло реки Ситни рекультивировать. Срок начала работ — май двадцать шестого года.
Ещё ниже стояли две цифры. Ремонт с полной заменой водосброса — четыре миллиона сто тысяч. Разборка с рекультивацией — два миллиона девятьсот.
Считали честно. По бумагам разобрать выходило дешевле, чем починить.
Сход назначили на второе ноября, на воскресенье, в клубе.
Клуб топят дровами, и сторож Егорыч протопил с запаса. К двум часам в зале было душно, и мужики сидели в расстёгнутых куртках.
Пришло шестьдесят три человека. Для ноября это много: обычно на сход приходят двадцать.
Вёл глава поселения Пётр Ильич Кузовлев, человек тихий и уставший. Он прочёл акт вслух целиком, включая шапку и номер, и спросил, есть ли вопросы.
Вопросы были.
Первым встал Аркадий Сомов, пятьдесят два года, дом которого стоит ниже плотины.
— Каждую весну я сплю с телефоном под подушкой, — сказал Сомов. — Двадцать лет. Разбирайте.
— Так за двадцать лет ничего и не случилось, — отозвалась с третьего ряда Галина Тимофеевна, продавщица из магазина.
— Потому и не случилось, что везло, — сказал Сомов.
Потом говорили про комаров, про ил, про то, что купаться давно негде, кроме как у мостков, и что от пруда одна обуза, а косить по берегу некому.
Потом встала Тамара Ивановна, жена Шведова, фельдшер.
— Товарищи, вы про пожарный водоём помните? — спросила она. — Гидрант в Сухом Логу. Четыре километра по грунтовке. В апреле она стоит, в ноябре тоже.
В зале стало тише.
Горело в Ситне последний раз в двадцать первом: баня у Тетериных, ночью, ветер в сторону дома. Машина пришла из Сухого Лога через двадцать две минуты и забирала воду с мостков, потому что больше неоткуда.
— Скважину пробурим, — сказал кто-то.
— Пробурьте, — сказала Тамара Ивановна. — Сначала пробурьте, потом спускайте.
Кузовлев постучал ручкой по графину и сказал, что решение принято не здесь, а в районе, и что сход собран не для голосования, а чтобы люди знали.
Вот тогда из второго ряда поднялась Вера Аркадьевна.
Она прошла к столу и положила перед главой школьную тетрадь в клетку, распухшую от вклеенных распечаток. Сверху — четыре листа с чертежами и столбиками цифр. Сбоку — письмо на двух страницах, подписанное тридцатью четырьмя фамилиями детским почерком.
Кузовлев посмотрел на тетрадь. На обложке фломастером было написано: «Ситня. Наблюдения».
Он открыл её на середине, прочёл одну строчку, поднял глаза и спросил:
— Вера Аркадьевна, при чём тут выдра?
— Выдра ни при чём, — сказала она. — Вы дальше листайте. Там про гипсовые маяки.
В зале засмеялись, потому что решили, что это шутка.
Смеялись недолго.
Осенью двадцать третьего кружок «Ситенский дозор» делал работу на районную конференцию — «Мониторинг малого гидротехнического сооружения». Тему Вера Аркадьевна взяла с потолка, честно говоря: нужно было что-то краеведческое, а плотина была под рукой.
Дети поставили у мостков водомерную рейку и два года записывали уровень: два раза в неделю, зимой раз в неделю, с датой и временем.
А на трещину в левом устое, ту самую, про которую в акте написано «подвижка», они в октябре двадцать третьего налепили гипсовые маяки. Три штуки, самодельных, из строительного гипса, купленного в Сухом Логу за сто сорок рублей. Метод древний, его в любом учебнике по обследованию зданий дают первым: если конструкция движется, маяк лопается.
Маяки стояли двадцать два месяца.
Ни один не треснул.
Дети фотографировали их каждый месяц, подписывали дату на бумажке и клали бумажку в кадр. Этому Вера Аркадьевна научила их на первом занятии. Двадцать два снимка. Гипс целый, только позеленел от сырости.
На четырёх листах обмеров было ещё вот что. Уровень за два года ни разу не поднимался выше отметки, на которой водосброс работает штатно. Фильтрацию через тело плотины, о которой писала комиссия, дети измерили в трёх точках ведром и секундомером: меньше литра в минуту, и за два года не выросла.
А главное стояло в письме, на второй странице, и писала эту часть уже не Аля, а сама Вера Аркадьевна, хотя подписались все тридцать четыре.
Комиссия работала визуально. В акте нет ни одного инструментального замера: ни геодезии по устою, ни зондирования кладки, ни отбора проб раствора. Специализированная организация Ситенскую плотину не обследовала ни разу за сто двадцать три года.
Решение сносить сооружение приняли, ни разу его не измерив.
Кузовлев читал письмо минуты три. В зале стояла такая тишина, что слышно было, как в печке осел уголь.
Потом он снял очки и спросил у Веры Аркадьевны, чего она, собственно, хочет.
— Обследования, — сказала она. — Настоящего. Дальше пусть решают по цифрам.
Письмо в район ушло пятого ноября. Под ним стояло сто двенадцать подписей, включая подпись Аркадия Сомова, который подписал последним и молча.
Обследование заказали в декабре. Приехали трое, с нивелиром, буром и отбойником, работали четыре дня, отбирали пробы раствора и били шурфы у обоих устоев.
Заключение пришло двадцать шестого января.
Тело плотины признали работоспособным: бутовая кладка за сто двадцать три года набрала прочность и держит. Левый устой не ползёт, просадка нулевая, трещина старая и стабильная, что подтверждается маяками с октября двадцать третьего.
Аварийным был только деревянный водосброс: лоток, щитовые пазы и настил.
Смета на замену водосброса с укреплением левого устоя вышла миллион восемьсот сорок тысяч. Против двух девятисот на разборку, к которым, как выяснилось, надо было добавить ещё семьсот на новый подъезд для пожарной машины к реке.
Считали всё так же честно. Просто теперь считали по замерам.
Ремонт согласовали в феврале, а работы поставили на май, как и всё в районе.
Против мая выступил Шведов, чего от него не ожидал никто, включая жену.
Он пришёл к Кузовлеву в контору, снял шапку и сказал, что весной по берегу не пройдёт техника, потому что глина, а зимой пройдёт, потому что мёрзло. Что уровень зимой и так сработан, а в мае придётся спускать полный пруд. И что в мае у зверя в воде дети.
— Николай Тарасыч, — сказал Кузовлев. — Ты из-за выдры пришёл?
— Я из-за глины пришёл, — ответил Шведов. — Выдра сама разберётся.
Над ним посмеялись в конторе, но график переписали: с одиннадцатого января по двадцать первое марта. Глина и правда решила всё.
Пелагея к тому времени ушла выше по течению, как уходила каждую зиму: на Гремячий перекат, где вода не встаёт даже в тридцать градусов. Дети нашли там её следы восьмого января и перевесили фотоловушку на ольху у переката. За зиму камера дала одиннадцать файлов с ней.
Пруд сработали до зимнего уровня, сваи били в мороз, новый лоток собрали из лиственницы, щитовые пазы одели в металл. Бетон грели тепляком, и Егорыч дежурил у него ночами.
Двадцать шестого марта поставили щиты. Пруд наполнялся девять дней.
Шведов вышел на воду четвёртого апреля, первым, по привычке в полшестого.
Вода стояла высокая и чужая, пахла свежим деревом. Он прошёл до Гремячего ручья и обратно, глядя на левый борт.
Никого.
Пятого — никого. Шестого, седьмого, восьмого — никого. Он перестал отмечать прочерки на обороте путевого листа, потому что прочерки подряд складываются в ответ, которого не хочется.
Двенадцатого апреля, на обратном пути, метрах в тридцати за кормой вода вспухла бугром.
Она шла чуть позади и ближе к берегу, ныряла на полминуты, всплывала впереди, поворачивала морду к лодке. Над правым глазом белела короткая полоска.
Дошла до старой сваи, у которой третий год висела фотоловушка, и пропала.
Аля Гуськова, которой теперь пятнадцать, записала в тетради под номером двести пятнадцать: дата, время, ветер юго-западный слабый, вышла, двадцать метров, двести четыре метра, шла ровно.
А в графе «примечания», где обычно писали про погоду, она написала: «вернулась».
Этим сентябрём Шведов по-прежнему выходит в полшестого. Уключины он обмотал новой изолентой в июне, и левое весло опять начало щёлкать к августу.
Пелагея выходит в два дня из трёх.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
