Зимой 1914 года в Нью-Йорке можно было переночевать за двенадцать центов. Столько стоила койка в «Миллс-отеле», ночлежке для одиноких мужчин без средств.
Восемнадцатилетний итальянец, у которого кончились и деньги, и вещи, которые можно было снести в ломбард, этих двенадцати центов однажды не наскрёб. И пошёл спать в Центральный парк, на скамейку.
В чемодане у него лежал диплом сельскохозяйственного института. Он приехал в Америку работать с землёй.
Через семь лет его лицо будет висеть в витринах кинотеатров от Сан-Франциско до Варшавы. Через двенадцать за его гробом на Бродвее выстроится очередь длиной в несколько кварталов, а полиции придётся ставить конные заслоны.
Звали его Родольфо Гульельми.
Мальчик из Кастелланеты
Он родился 6 мая 1895 года в Кастелланете, маленьком городке в Апулии, на каблуке итальянского сапога.
Родовое имя ему записали такое длинное, что биографы до сих пор приводят его по-разному: в разных вариантах переставляются Пьетро, Филиберто, Раффаэле. Неизменны в нём две вещи. Фамилия Гульельми. И кусок «ди Валентина», из которого потом вырастет сценическое имя.
Отец, Джованни Гульельми, был человеком непростой биографии: кавалерийский офицер, потом ветеринар, занимался и наукой. Он умер, когда мальчику было около одиннадцати. Мать, француженка по происхождению, осталась с детьми одна.
Учился Родольфо плохо. Его пробовали устроить по военной линии, в академию, но туда его не взяли. Тогда семья решила дать ему профессию, с которой в Италии того времени не пропадёшь, и отправила в сельскохозяйственное училище под Генуей.
И вот тут произошла единственная в его юности история с хорошим концом. Агрономию он закончил. Диплом получил, по большинству источников, в 1912 году, в семнадцать лет.
А дальше молодой человек с дипломом поехал не работать, а в Париж.
Париж, который съел все деньги
В Париже он открыл для себя две вещи: танцевальные залы и игорные столы.
Про этот его год биографы пишут почти одинаково и почти без подробностей. Он танцевал. Он играл. Он вернулся домой без гроша.
Дома возвращению не обрадовались. Работы для дипломированного агронома, который полгода просаживал деньги на бульварах, в Апулии не нашлось, а терпение у родни кончилось.
Решение было типичным для итальянской семьи тех лет: Америка. Туда уезжали сотни тысяч, и мало кто возвращался. Билет ему купили, деньги на первое время дали.
9 декабря 1913 года из Генуи вышел пароход «Кливленд». Одним из пассажиров был восемнадцатилетний Родольфо Гульельми.
Сколько именно денег было у него с собой и в каком классе он плыл, источники расходятся: одни пишут про билет в трюме, другие про приличную сумму и каюту. Сходятся они в другом. К весне от этих денег не осталось ничего.
Первая зима
Пароход пришёл в Нью-Йорк 23 декабря 1913 года. За два дня до Рождества.
По-английски он почти не говорил. Специальность у него была сельская, город вокруг был каменный.
Дальше пошло то, что в биографиях перечисляют одной строкой: мыл посуду, прислуживал в ресторанах, чистил медные таблички у подъездов, подрабатывал на автомобилях. Деньги, привезённые из Италии, растаяли за несколько недель.
Он заложил вещи. Переехал в «Миллс-отель» с его двенадцатицентовой койкой. Потом перестал тянуть и её.
О ночёвках на скамейках Центрального парка пишут и американские биографы, и итальянские. Была зима.
Садовник, которого выгнали
Весной 1914 года ему наконец повезло по специальности.
На Лонг-Айленде, в имении Оук-Хилл близ Бруквилла, его взяли учеником садовника. Хозяином был Корнелиус Блисс-младший, человек из семьи очень заметной и очень богатой: имение с оранжереями, газоны, парк.
Это ровно то, чему его учили под Генуей. Земля, посадки, планировка.
Работа ему не понравилась.
Биографы говорят об этом прямо: молодого итальянца куда больше занимал Манхэттен, чем клумбы в Бруквилле. Он манкировал обязанностями, а закончилось всё тем, что он разбил хозяйский мотоцикл. После этого его уволили.
Так закрылась единственная дверь, к которой у него была бумага. Диплом агронома в Америке больше не пригодился ему ни разу.
Осталось одно умение, которое он привёз из Парижа и за которое там, в Париже, платил сам.
Десять центов за танец
В Нью-Йорке середины десятых годов гремело танго.
Аргентинский танец, который ещё недавно считали неприличным, вдруг стал главным развлечением приличной публики. Рестораны открывали танцевальные залы, устраивали «чаепития с танцами», нанимали оркестры.
И вместе с танго появилась профессия, которой раньше не было: платный партнёр.
Женщина приходила в зал одна или с подругами. Мужчины при ней не было или он не танцевал. Тогда она покупала билетик и танцевала с молодым человеком, которому ресторан платил жалованье, а она платила за танец. Таких партнёров называли taxi dancer, «танцор по счётчику», по аналогии с такси: платишь за поездку, платишь за танец.
Родольфо Гульельми оказался идеальным кандидатом. Молодой, худой, смуглый, безупречно одетый на последние деньги. И, главное, он действительно умел танцевать: танго, вальс, модный тогда «уанстеп».
Его взяли в «Максим», ресторан-кабаре на Западной 38-й улице.
Там он и стал понемногу кем-то. В афишах его писали «синьор Родольфо». Дамы приходили специально на него.
Это была не карьера и не слава. Это была работа, о которой в приличном обществе говорили с усмешкой, а в газетах тех лет для таких молодых людей держали наготове слово «жиголо».
Он сам потом об этом времени рассказывал скупо. Но именно там, между столиками, под чужой оркестр, за чужие десять центов, он научился тому единственному, что через восемь лет свело с ума половину Америки.
Держать партнёршу. Вести. Смотреть.
Бонни Гласс, Джоан Сойер и сцена
Из ресторана его вытащила женщина.
Бонни Гласс была профессиональной танцовщицей, выступала в паре, и ей понадобился новый партнёр. В декабре 1914 года она взяла Родольфо и положила ему пятьдесят долларов в неделю.
Для человека, который год назад не мог найти двенадцать центов на ночлег, это была другая жизнь.
С Гласс он вышел уже не в зал к столикам, а на настоящую сцену: «Уинтер-Гарден», «Пэлас». Водевильные площадки Нью-Йорка, куда ходили не танцевать, а смотреть.
Когда в 1916 году Гласс оставила выступления, он перешёл к Джоан Сойер, одной из самых известных танцовщиц Америки того времени. Гонорар вырос в несколько раз. Пара танцевала танго, и, как пишут биографы, однажды выступала перед президентом Вудро Вильсоном.
За три года он прошёл путь от скамейки в парке до сцены, на которой его видел президент. Всё это по-прежнему было танцами за деньги.
Скандал, из-за которого он уехал
Дальше в его биографии идёт история, которую газеты тех лет разбирали по косточкам и которая к кино не имеет отношения вовсе.
Он подружился с Бланкой де Соллес, светской дамой чилийского происхождения, которая разводилась с мужем. Родольфо дал показания в её пользу.
Осенью 1916 года его арестовали. Обвинения были громкие и, как считали многие тогда и почти все потом, связаны они были именно с показаниями. До суда дело не дошло, обвинения сняли, залог снизили, но имя его в нью-йоркских газетах уже прозвучало.
А в августе 1917 года Бланка де Соллес застрелила бывшего мужа. Процесс стал одной из главных газетных историй года.
Оставаться в Нью-Йорке двадцатидвухлетнему танцору, чьё имя уже мелькало в этом сюжете, было незачем. Он нанялся в гастрольную труппу и уехал на Запад.
Калифорния
Труппа развалилась, кажется, в Юте. До Калифорнии он добирался с другой.
В Лос-Анджелесе начался ещё один долгий круг мелких работ, только теперь при кино. Массовка. Эпизоды без имени. Роли, которые ему давали по типажу: смуглый, с зачёсанными волосами, значит, злодей. Бандит, соблазнитель, «иностранец».
В титрах его писали как придётся: Родольфо ди Валентина, Родольфо Валентино, просто Валентино. Фамилию Гульельми американский зритель не выговаривал.
Так прошло несколько лет. Ему было под тридцать, за плечами были ресторан, водевиль и десятки проходных ролей.
Денег эти годы приносили немного, и танцевать за жалованье ему приходилось и в Лос-Анджелесе.
Имя в титрах устоялось не сразу. Из длинного родового «ди Валентина д’Антонгуолла» американские студии вытащили кусок покороче и превратили его в фамилию. Гульельми осталось в документах и всплыло потом ровно один раз, в той самой чикагской заметке про пудру: аноним нарочно назвал его итальянским именем, чтобы задеть побольнее.
Он и сам не спешил: в афишах его сначала писали Родольфо, потом Рудольф, и «Рудольфом Валентино» он окончательно стал уже звездой.
Женщина, которая его увидела
Джун Мэтис была сценаристкой студии Metro и одним из немногих людей в тогдашнем Голливуде, чьё слово что-то решало.
Она готовила экранизацию романа Висенте Бласко Ибаньеса «Четыре всадника Апокалипсиса» и искала актёра на роль Хулио, молодого аргентинца.
Валентино она заметила в проходном фильме, в эпизоде. И настояла на нём, хотя имени у него не было никакого.
Фильм вышел в 1921 году. И в нём была сцена, которую потом пересказывали все.
Хулио входит в портовый кабак в Буэнос-Айресе, забирает у чужого партнёра женщину и танцует с ней танго. В гаучовской шляпе, с папиросой, не глядя по сторонам.
Человек, который семь лет назад брал женщин на танец за десять центов в «Максиме», сделал это перед камерой.
Картина стала одним из самых кассовых немых фильмов своего времени и вытащила студию Metro из тяжёлого положения. А исполнитель роли Хулио проснулся знаменитым в буквальном смысле слова.
На «Четырёх всадниках» Metro платила ему триста пятьдесят долларов в неделю.
«Шейх»
В том же 1921 году он перешёл на другую студию, Famous Players-Lasky, будущую Paramount, и снялся в фильме, который сделал из него не актёра, а явление.
«Шейх» критики разругали. Публика смела кассы.
Сюжет про арабского вождя, похищающего англичанку, сегодня смотрится диковато, и об этом честно пишут все киноведы. Но в 1921 году зрительницы шли в зал по второму и третьему разу, а слово «шейх» на десятилетие стало в американском языке синонимом неотразимого мужчины.
Его начали называть «латинским любовником». Газеты мерили толпу у кинотеатров, фанатские журналы печатали его фотографии пачками.
Жалованье на новой студии составляло, по разным данным, от тысячи до тысячи двухсот пятидесяти долларов в неделю. Много. Но крупные звёзды того времени получали в разы больше, и Валентино это знал.
Забастовка одного человека
Осенью 1922 года он сделал вещь, которой от него не ждали.
Он объявил студии забастовку. Один.
Претензий было две: деньги и то, что сегодня назвали бы творческим контролем. Ему не нравились сценарии, которые ему давали, не нравились декорации, не нравились костюмы. Он хотел снимать иначе и отказывался выходить на площадку.
Студия ответила судом. Суд запретил ему сниматься у кого бы то ни было до конца действия контракта, то есть почти на год.
Самый кассовый актёр Америки оказался вне профессии.
И вот тут в его жизни закрылся круг.
Раз сниматься нельзя, а зарабатывать надо, он поехал в турне. По десяткам городов США и Канады, вместе с женой Наташей Рамбовой, под вывеской косметической фирмы, производившей глиняные маски.
Он снова танцевал за деньги.
Только теперь это были не десять центов за танец у столика в «Максиме». За неделю таких выступлений ему платили тысячи долларов, а в одном из городов ради его приезда закрыли школы.
Через год стороны помирились. На съёмочную площадку он вернулся на условиях, которых добивался.
Пудреница
18 июля 1926 года чикагская Chicago Tribune напечатала редакционную заметку без подписи.
Повод был анекдотический: в мужской уборной нового танцевального зала на севере города поставили автомат с пудрой. Автор заметки увидел в этом конец мужской Америки и назначил виновного.
Заметка называлась «Розовые пуховки». В ней стояла фраза, которую цитируют до сих пор: «Почему никто не утопил Родольфо Гульельмо, он же Валентино, много лет назад?»
Валентино ответил открытым письмом. Он вызвал анонимного автора на бой.
Автор не отозвался. Тогда на вызов согласился нью-йоркский спортивный журналист Фрэнк О’Нил.
Бой состоялся на крыше отеля «Амбассадор» в Нью-Йорке, при журналистах. Валентино отправил соперника на настил.
История вышла шумной, и в ней легко увидеть рекламный ход перед премьерой «Сына шейха». Но человека, который двенадцать лет назад спал на скамейке, а потом годами слушал в спину слово «жиголо», задело, судя по письму, по-настоящему.
Август
«Сын шейха» вышел 9 июля 1926 года и стал его последней картиной.
Через полтора месяца, в Нью-Йорке, ему стало плохо. Была срочная операция на брюшной полости, потом осложнение, с которым медицина двадцатых годов справиться не умела.
Он умер 23 августа 1926 года. Ему был тридцать один год.
То, что началось на следующий день у похоронного дома Фрэнка Кэмпбелла на Бродвее, в Америке не видели ни разу.
Люди шли с утра. Очередь растянулась на кварталы, полиция ставила барьеры и вызывала конные наряды, в давке выбили стёкла витрин, у дверей дежурили кареты скорой помощи.
Цифры в газетах тех дней разнятся сильно: кто-то писал о десятках тысяч человек, кто-то о сотне тысяч на улице, кто-то считал тех, кто успел пройти мимо гроба. Сходятся все в одном. Столько людей ради одного умершего актёра на нью-йоркскую улицу до него не выходило.
Потом был траурный поезд через всю страну и похороны в Калифорнии.
Что осталось
Разбирая его биографию, легко зацепиться за красивое: шейх, танго, обмороки поклонниц, толпа на Бродвее.
Но в этой истории самое интересное лежит в другом месте.
Восемнадцатилетний парень приехал в чужую страну с единственной бумагой в чемодане, дипломом агронома. Бумага не сработала. Работа по специальности нашлась ровно один раз и закончилась разбитым мотоциклом хозяина.
А сработало то, чему его никто не учил и за что в приличном обществе на него смотрели сверху вниз. Умение танцевать.
Сначала оно кормило его по десять центов за танец. Потом вывело на водевильную сцену. Потом попало в кадр в буэнос-айресском кабаке и сделало его первой в истории кинозвездой такого масштаба. А когда студия через суд запретила ему сниматься, он снова вышел танцевать за деньги, и это его вытянуло.
Через всю его короткую жизнь идёт одна линия, и это не кино.
Это зал, музыка и чужая женщина, которую надо провести в танце так, чтобы она запомнила.
