Артём приехал в Ковров в шесть пятьдесят утра и не стал подниматься.
Он поставил машину не у своего подъезда, а у мусорных баков, наискосок, чтобы видеть козырёк третьего. Заглушил двигатель. Вышел, потянулся, закурил первую за полгода сигарету, купленную на заправке под Вязниками просто так, от нервов.
Из Нижнего он выехал в половине пятого, никого не предупредив. Сто девяносто километров по трассе, два часа с небольшим, туман в низинах у Мстёры.
Он собирался позвонить в дверь в семь, поставить на кухонный стол пакет с ветчиной и сыром и сказать: «Пап, я на два дня». И посмотреть наконец своими глазами, как живёт отец.
Без пяти семь дверь третьего подъезда открылась.
Отец вышел сам. В сером пиджаке, том самом, выходном, который надевали на юбилеи и на похороны. В руке синий полиэтиленовый пакет.
Он спустился с крыльца, аккуратно, боком, держась за перила, и пошёл через двор к первому подъезду.
Как это выглядело по телефону
Восемь месяцев подряд, двенадцатого числа, Артём отправлял сестре двадцать четыре тысячи рублей.
Первый перевод ушёл двенадцатого января. Последний двенадцатого августа. Восемь переводов, сто девяносто две тысячи.
Назначение он не писал, но в семье это называлось одним словом. Сиделка.
В декабре отца увезли на скорой: одиннадцатого числа, к вечеру, микроинсульт. Две недели в неврологии на Абельмана, потом домой. Левая рука после этого стала подрагивать, особенно с утра. Плюс диабет, который тянулся с четырнадцатого года на таблетках, а в январе эндокринолог перевела его на инсулин.
Шестнадцать единиц утром, до завтрака, в семь.
Сам Николай Степанович колоть себя не мог. Руки дрожали, катаракта на правом глазу мазала цифры на шкале, и в первый же день он, по его словам, «промахнулся мимо себя два раза подряд».
Разговор о сиделке начала Лена. Позвонила брату в середине января и сказала, что одна не вытянет: работа, дети, свои дела.
— Двадцать четыре в месяц, Тём, — сказала она тогда. — Женщина хорошая, медсестра бывшая. Утром укол, давление, продукты приносит.
— Найди нормальную, не экономь, — ответил Артём. — Я закрою.
И закрыл. Восемь раз подряд.
Он звонил отцу по воскресеньям. Отец отвечал спокойно и коротко.
— Сиделка-то ходит? — спрашивал Артём.
— Ходит, ходит, — говорил Николай Степанович. — Тамара. Женщина обстоятельная.
— Не обижает?
— Кто, Тамара? Чаем меня поит.
Артём вешал трубку и шёл жить дальше. Он работал начальником смены на складе, уходил в шесть утра, приходил в девятом часу, дома были жена Оксана и одиннадцатилетний Мишка, и совесть его была закрыта переводом двенадцатого числа.
Двенадцатого сентября, в субботу, он открыл приложение и вдруг не смог нажать кнопку.
Ни одной причины у него не было. Просто не нажал.
А в половине пятого утра в воскресенье сел в машину.
Первый подъезд
Отец шёл через двор медленно, но уверенно. Обогнул лужу у детской площадки, где с весны стояла вода, поздоровался с кем-то невидимым за кустами и потянул на себя дверь первого подъезда. Код он набрал не глядя.
Артём стоял у баков и не двигался.
В голове у него в этот момент было очень пусто и очень громко одновременно.
Он досчитал до сорока и пошёл следом.
Дверь подъезда была на доводчике и закрывалась медленно, он успел. Внутри пахло побелкой и мокрым бетоном, на площадке первого этажа стояла детская коляска, пристёгнутая тросом к батарее.
Из-за двери квартиры номер четыре доносились голоса. Женский и отцовский.
Артём стоял на площадке минуты три. Потом поднял руку и позвонил.
Открыла женщина лет шестидесяти пяти, невысокая, круглая, в домашнем халате поверх футболки и в вязаной кофте сверху. Руки у неё были мокрые, она вытирала их полотенцем.
За её спиной, в прихожей на табуретке, сидел Николай Степанович с закатанным рукавом рубашки. Пиджак висел на крючке. На тумбочке лежала вата.
Пахло хозяйственным мылом и спиртом.
— Вам кого? — спросила женщина.
Отец повернул голову и увидел сына.
И Артём на всю жизнь запомнил, что первым на лице отца появился не испуг и не радость. На лице отца появилась досада. Как у человека, которого поймали на мелкой, но очень тщательно устроенной хитрости.
Нина Егоровна
Её звали Нина Егоровна Вершинина. Тридцать один год процедурной сестрой в поликлинике номер два на Октябрьской, с двадцатого года на пенсии.
Она усадила Артёма на кухне, налила чаю в кружку с отбитой ручкой и сказала, что укол надо доделать, потому что завтрак у Николая Степановича по часам.
Артём сидел и смотрел, как чужая пожилая женщина протирает отцу живот ваткой, берёт шприц-ручку, выставляет шестнадцать единиц, щёлкает и считает вслух до десяти.
— Всё, Степаныч, гуляй, — сказала Нина Егоровна и отклеила ватку.
— Спасибо, Нин, — сказал отец и стал опускать рукав.
Артём поставил кружку.
— Сколько мы вам платим? — спросил он.
Нина Егоровна посмотрела на Николая Степановича. Николай Степанович смотрел в пол.
— Так а нисколько, — сказала она наконец. — Что я, не соседка?
— Как нисколько.
— Ну так. Я ж тут, в первом. Ему дойти пять минут. — Она помолчала и добавила: — Лена пастилу таскает. Я ругаюсь.
В синем пакете, который отец принёс с собой, лежали футляр-термос для ручки, пачка «Юбилейного» и рулон ваты.
Ходил Николай Степанович к ней с февраля. Каждый день, включая воскресенья. В семь утра, потому что в восемь Нине Егоровне надо было собирать внука в школу.
И каждый раз надевал пиджак. На вопрос сына зачем ответил коротко:
— К людям иду.
Сорок минут на кухне у отца
Домой поднялись вдвоём, молча.
Квартира тридцать восемь, четвёртый этаж, две комнаты, обои с васильками, которые клеили ещё при матери, в две тысячи одиннадцатом. Пахло валидолом и вчерашним жареным луком. На холодильнике магнит в виде Мишки-олимпийца и календарь за прошлый год.
Артём поставил чайник и сел напротив отца.
— Пап. Кто такая Тамара?
Николай Степанович крутил в руках сахарницу.
— Тамарой звали медсестру, — сказал он. — Которая к матери ходила. Перед тем как.
— То есть её нет.
— Нет.
— Восемь месяцев нет?
— Восемь, — согласился отец.
Артём положил телефон на стол экраном вверх и открыл историю переводов. Восемь строк, одно и то же число месяца, одна и та же сумма.
— Куда ушли деньги?
Николай Степанович посмотрел на экран, потом на сына.
— Это не ко мне вопрос, — сказал он.
— А к кому?
— Тём, — сказал отец, и голос у него стал такой, каким он тридцать четыре года на заводе объяснял ученикам, что фрезу надо беречь. — Езжай домой. Всё у меня нормально. Нина колет, я хожу, ноги держат.
— Отец.
— Я сказал, всё нормально.
Артём встал, взял ключи и куртку.
— Я к Лене.
Николай Степанович тоже встал, быстро, слишком быстро для человека после микроинсульта, и схватил сына за рукав.
— Не надо, — сказал он.
И вот это «не надо» напугало Артёма сильнее, чем весь этот двор, весь этот пиджак и вся эта вата на тумбочке.
Потому что отец не оправдывался.
Отец защищал.
Абельмана, 27
Лена жила в другом конце города, в старом двухэтажном доме на Абельмана, на первом этаже. Ехать было двенадцать минут.
Дверь открыл Кирилл, шестнадцатилетний, в наушниках на шее, заспанный.
— О, дядь Тём, — сказал он. — А мамка в магазине. Скоро придёт.
— Я подожду.
Он прошёл в кухню. Кухня была шесть метров, с линолеумом в мелкую клетку и столом, застеленным клеёнкой. На подоконнике стояли три банки с закруткой и школьный глобус.
Артём поставил пакет с ветчиной и сыром на клеёнку и повернулся к холодильнику.
На дверце, под синим магнитом-кружком, висел разлинованный от руки лист. Сверху шли даты, сбоку время. В клетках стояли галочки, ряд за рядом, с первых чисел февраля.
Вверху листа было написано: «16 ед., 7:00. Вс и праздники — 8:00».
Почерк был крупный, наклонный, с круглыми петлями.
Чужой.
Тетрадь в клетку
Лена вернулась через десять минут, с двумя пакетами и с мокрыми от дождя волосами.
Она увидела брата, потом увидела, куда он смотрит, и поставила пакеты прямо на пол.
— Привет, — сказала она.
— Кто такая Тамара, Лен?
Лена сняла куртку, повесила её на гвоздь у двери и вышла в коридор. Оттуда донеслось, как она отправляет Кирилла в комнату и просит взять Соню к себе.
Потом вернулась, села и достала из верхнего ящика стола общую тетрадь в клетку, из тех, что покупают детям к первому сентября по девятнадцать рублей.
— На, — сказала она. — Я знала, что ты когда-нибудь приедешь.
Тетрадь была исписана с января. Страница на месяц. Три столбца.
В первом стояло: 19 400.
Во втором: 2 700.
В третьем: 1 900.
Внизу каждой страницы шла черта и цифра 24 000.
— Девятнадцать четыреста, — сказала Лена ровным голосом. — Это кредит. Не мой.
Четыреста восемьдесят шесть тысяч
Кредит оформили на неё в июне двадцать третьего. Четыреста восемьдесят шесть тысяч на шиномонтаж на Комсомольской, который открывал её муж Игорь.
Подписывала она. На Игоре уже висела просрочка, банк его не брал.
Шиномонтаж проработал одиннадцать месяцев. В марте двадцать четвёртого Игорь собрал вещи и уехал к матери в Вязники, а платёж остался в Коврове, на фамилии Тарасова Елена Николаевна, девятнадцать тысяч четыреста рублей в месяц до июня двадцать седьмого.
Первый год она тянула. Администратор в стоматологии «Кристалл-Дент» на Абельмана получала тридцать две, плюс мыла по вечерам два подъезда в соседнем доме.
Тридцатого декабря «Кристалл-Дент» закрылся. Собственник не продлил аренду, персоналу сказали за неделю.
В феврале Лена вышла кассиром в «Магнит». Двадцать шесть с половиной тысяч на руки.
Девятнадцать четыреста из двадцати шести с половиной. Двое детей. Соня в третьем классе, Кирилл на первом курсе колледжа.
— В январе я поняла, что через месяц приставы придут описывать, — сказала Лена. — А тут папа с инсулином.
Она замолчала и стала ровнять клеёнку на столе ладонью, разглаживать несуществующие складки.
— И ты сказала про сиделку, — сказал Артём.
— Я сказала про сиделку.
Второй и третий столбцы
Во втором столбце, где стояло 2 700, была расшифровка мелким почерком на полях.
Тест-полоски, потому что льготных дают пятьдесят штук на три месяца, а мерить надо два раза в день. Ручка взамен той, что он уронил в марте. Таблетки от давления, которых два раза не оказалось в аптеке по рецепту и пришлось брать за свои.
В третьем столбце, где 1 900, было написано одно слово: «продукты».
Это было неправдой, и Артём понял это сразу, потому что видел холодильник отца.
— Лен, на тысячу девятьсот в месяц он бы не ел.
— На тысячу девятьсот он и не ел, — сказала Лена. — Остальное я из своих. Я же к нему через день хожу. С работы в полвосьмого и к нему.
— А Нина Егоровна?
— Нина Егоровна денег не берёт. Я ей пастилу ношу и рыбу, когда дают по акции. Она ругается.
Артём перелистнул тетрадь до сентября.
Страница была почти пустая. Первый столбец пустой. Второй пустой. Внизу, там, где обычно стояло 24 000, было написано от руки: «3 000 — у Нины Ег.».
— Ты у неё заняла, — сказал Артём.
— В субботу, — сказала Лена. — Ты не перевёл. Я подумала, что всё, кончилось.
Почему она не позвонила брату
Этот вопрос Артём задал последним, и он был единственный, на который сестра ответила не сразу.
Она встала, налила себе воды, выпила половину и осталась стоять у раковины, спиной к нему.
— Помнишь, в четырнадцатом ты нам на свадьбу давал сто тысяч? — спросила она.
— Помню.
— Ты их дал и сказал: «Лен, только ты с деньгами обращаться не умеешь, имей в виду». — Она обернулась. — Ты не со зла сказал. Ты вообще нормально сказал, по-доброму. Я это двенадцать лет помню дословно.
Артём молчал.
— И вот я в январе беру телефон, — сказала Лена. — И представляю, как я тебе это всё говорю. Что я подписала чужой кредит. Что муж уехал. Что стоматологию закрыли. И что мне сорок четыре и я на кассе.
Она поставила стакан.
— И я не набрала. Я придумала сиделку.
Что знал отец
Про сиделку Николай Степанович узнал в феврале.
Не догадался, а узнал: Лена пришла к нему сама, в воскресенье, села на ту же табуретку в прихожей и рассказала всё от начала до конца.
Весь январь она колола его сама. В больнице её научили за два дня, и она вставала в половине шестого, оставляла спящую Соню на Кирилла, ехала через весь город на первом автобусе, колола, мыла за ним посуду и ехала обратно. Работы у неё в тот месяц ещё не было, а автобус стоил тридцать пять рублей в одну сторону.
К началу февраля она не выдержала. Она пришла не за прощением. Она пришла сказать, что больше так не может, что завтра позвонит Артёму и всё ему выложит, а отец пусть готовится к скандалу.
Николай Степанович выслушал, сходил на кухню, поставил чайник и вернулся с двумя кружками.
А потом сказал, что звонить никуда не надо.
Нину Егоровну он знал тридцать лет. Она работала в той же поликлинике, куда он ходил всю жизнь, и она же ходила колоть его жену Валентину последние четыре месяца, в девятнадцатом году, когда Валентина уже не вставала. Он дошёл до первого подъезда в тот же вечер и договорился за пять минут.
Имя «Тамара» он тоже придумал сам. Так звали вторую медсестру, ту, что ходила к Валентине до Нины Егоровны, и это имя первым пришло ему в голову, когда сын в очередное воскресенье спросил, как там сиделка.
Семь месяцев подряд семидесятиоднолетний фрезеровщик вставал в шесть, надевал выходной пиджак, шёл через двор в первый подъезд и врал сыну по воскресеньям.
Разговор на лестнице
Вечером Артём вернулся на Лепсе.
Отец сидел на кухне с выключенным светом, потому что так экономнее и потому что в темноте лучше думается.
— Ты знал с февраля, — сказал Артём.
— Знал.
— И покрывал.
— Покрывал.
— Пап, ты понимаешь, что она восемь месяцев брала деньги, которые я давал на тебя?
Николай Степанович повернулся к сыну.
— А на кого она их брала, по-твоему? — спросил он. — На туфли?
— Она могла сказать.
— Она сказала, — ответил отец. — Мне. В феврале. Пришла и сказала. И собиралась сказать тебе, я не пустил.
— Почему?
Отец долго молчал.
— Потому что ты бы ей это припомнил, — сказал он наконец. — Не в тот день. Через год, через пять. За столом, при людях, в шутку. Ты хороший мужик, Тём, но ты помнишь долго. Весь в меня.
Он взял сахарницу, покрутил и поставил на место.
— А я не припомню. Мне сколько осталось.
Артём вышел на лестничную площадку, сел на подоконник между четвёртым и пятым этажом, где они с Ленкой курили в девяносто девятом, и позвонил Оксане. Сказал, что останется до среды.
Понедельник, отделение на Абельмана
В понедельник утром они с Леной поехали в банк.
Остаток по кредиту на тринадцатое сентября составлял сто девяносто одну тысячу восемьсот рублей.
Артём посчитал это в машине два раза, потому что цифра была почти та же, что он перевёл за восемь месяцев. Сто девяносто две тысячи.
Он не стал говорить об этом вслух.
Закрыли досрочно. Лена расписалась там, где показала девушка в окне, встала, вышла на крыльцо и заплакала так, как плачут люди, которые восемь месяцев не позволяли себе этого делать, стоя в очереди на кассе.
Потом они поехали в «Магнит», потому что у неё была смена с двенадцати.
Вечером Артём зашёл в первый подъезд, в квартиру номер четыре, и попытался оставить Нине Егоровне деньги за восемь месяцев.
Нина Егоровна денег не взяла. Сказала, что тогда получится, что она за деньги, а она не за деньги, и что если он хочет по-человечески, пусть привезёт ей нормальную лампу на кухню, потому что от этой энергосберегающей у неё рябит в глазах и она третий год собирается.
Лампу он привёз во вторник. Повесил сам.
Вторник, без десяти семь
Во вторник утром во двор дома двенадцать по улице Лепсе вышли двое.
Впереди шёл Николай Степанович в сером выходном пиджаке. Следом, на полшага позади, шёл его сын с синим пакетом в руке.
— Дай сюда, — сказал отец. — Сам донесу.
— Донесёшь-донесёшь, — сказал Артём и пакет не отдал.
Они обогнули лужу у детской площадки, ту самую, которая стояла с весны, и пошли к первому подъезду.
В восемь Артёму надо было выезжать в Нижний. Двенадцатого октября он собирался перевести двадцать четыре тысячи.
Только теперь он знал кому и за что.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
