Первого апреля 1897 года в Берлингтон-хаусе на Пикадилли собралось Линнеевское общество Лондона. Старейшее в мире из ныне действующих обществ биологов, названное в честь Карла Линнея, того самого, что дал латинские имена растениям и животным.
В повестке значился доклад «О прорастании спор агариковых». Грибы. Узкая, почти никому не интересная тема: как из микроскопической споры вырастает нить, из нити грибница, из грибницы то, что осенью кладут в корзину.
Читал доклад Джордж Масси, миколог из Королевских ботанических садов Кью. Читал вежливо и аккуратно. Работа была не его.
Автор сидел дома.
Автору было тридцать лет, и звали его Хелен Беатрикс Поттер. Прийти она не могла: женщин не принимали в члены общества и не пускали на его заседания. Даже послушать. Даже когда речь шла о её собственной работе.
Через несколько десятилетий её имя будут знать дети на всех континентах. Но не за грибы.
Родилась она 28 июля 1866 года в Лондоне, в очень обеспеченной семье. Отец, Руперт Поттер, по образованию адвокат, жил на доходы от наследства, увлекался фотографией и водил дружбу с художниками. Мать, Хелен, держала дом строго и по правилам. Деньги в семье были хлопковые, из Ланкашира, от дедушек-фабрикантов.
В школу Беатрикс не ходила ни одного дня.
Её учили дома гувернантки. Младшего брата Бертрама, когда подрос, отправили в пансион, а она осталась в большом доме на Болтон-гарденс, в детской наверху. Сверстников вокруг почти не было. Зато были животные.
Список звучит как опись маленького зоопарка: кролики, мыши, ящерицы, лягушки, тритоны, летучие мыши, ёжик. Одного кролика звали Бенджамин Баунсер, второго, появившегося позже, Питер. Звери жили в клетках и коробках, их проносили в дом тайком и вывозили на лето в Шотландию и Озёрный край в корзинах.
Она их рисовала. Каждый день. С натуры, внимательно, с той дотошностью, с какой другие девочки её круга вышивали.
А ещё она вела дневник. В пятнадцать лет Беатрикс придумала собственный шифр и с 1881 по 1897 год записывала им всё подряд: разговоры за ужином, выставки, сплетни, погоду, собственные мысли. Больше двухсот тысяч слов мелким почерком, который без лупы не прочесть. Шифр раскрыл только в 1958 году инженер Лесли Линдер, поклонник её книг, и потратил на это несколько лет.
Благодаря этому дневнику известно, как жила молодая женщина, у которой было всё, кроме дела.
Замуж её не выдавали, выходить в свет ей было скучно. Родители считали, что дочь должна быть при них. Годы шли. Двадцать лет, двадцать пять.
И тогда она занялась грибами.
Началось с рисования. Летом семья снимала дома в Шотландии, в Пертшире, и Беатрикс рисовала всё, что росло в лесу. Грибы оказались идеальной натурой: не убегают, но и долго не ждут, к вечеру сохнут и темнеют. Она работала быстро, акварелью, и так точно, что по её листам можно было определять виды.
Этих листов набралось больше трёхсот пятидесяти. Сегодня значительная часть хранится в Музее и библиотеке Армитта в Эмблсайде, и микологи до сих пор используют их как справочный материал.
В Шотландии у неё появился наставник. Чарльз Макинтош, пертширский натуралист, всю жизнь проработавший сельским почтальоном. Застенчивый человек в годах, который знал каждый мох и каждый гриб в округе. Он присылал ей образцы, она ему рисунки. Он подсказывал, как изобразить гриб так, чтобы учёному было видно всё нужное. Их переписка тянулась годами.
А потом рисования стало мало.
Беатрикс взяла микроскоп и начала проращивать споры. Сама, дома, без лаборатории, без образования, без единого учителя биологии. Выращивала культуры, зарисовывала, как из споры выходит росток, записывала, сравнивала.
Помог дядя. Сэр Генри Роскоу, брат матери, известный химик, в своё время вице-канцлер Лондонского университета. Он первым отнёсся к её занятиям всерьёз. Через него она получила доступ в Кью, в главные ботанические сады страны.
Там её встретили по-разному.
Джордж Масси, специалист по низшим грибам, выслушал её с интересом и стал её союзником. А директор Кью Уильям Тизелтон-Дайер, по словам биографов, отнёсся к ней свысока: дама без образования, любительница, да ещё и с собственной теорией.
Она не сдалась. Продолжала проращивать споры, в основном зимнего опёнка, того самого гриба, что сегодня продаётся в супермаркетах тонкими белыми пучками под японским названием эноки. Записывала, на какой день появляется росток, при какой температуре, в какой среде. Из этих записей сложилась статья.
Весной 1897 года Масси понёс её в Линнеевское общество.
И вот тут надо представить себе этот вечер целиком. Зал, мужчины в сюртуках, председатель, секретарь. Масси встаёт и читает текст, написанный женщиной, которой сюда нельзя. Она в это время в Кенсингтоне, в родительском доме, в нескольких километрах от Пикадилли. Ни вопроса задать, ни ответить на вопрос.
Через неделю, 8 апреля, работу из общества забрали. Автору дали понять, что над ней нужно ещё поработать.
Беатрикс, судя по письмам, отнеслась к этому спокойно. Макинтошу она писала, что статью приняли хорошо, но перед печатью её надо доработать. Она даже продолжила опыты. А потом заподозрила, что часть её культур загрязнена посторонней плесенью, и остановилась.
Статья так и не была напечатана.
Женщин в члены Линнеевского общества начали принимать только в 1905 году, через восемь лет после того вечера. А ровно через сто лет, в 1997-м, общество официально признало, что с Беатрикс Поттер поступили несправедливо. Исполнительный секретарь общества Джон Марсден сказал об этом без дипломатии: члены общества обошлись с ней скверно.
К тому времени её научная биография давно стала сноской. Потому что за четыре года до линнеевского вечера произошло событие, которое тогда никто, включая её саму, событием не считал.
4 сентября 1893 года она села писать письмо пятилетнему мальчику.
Мальчика звали Ноэль Мур. Он был сыном Энни Мур, её бывшей гувернантки, с которой Беатрикс осталась дружна. Ноэль болел скарлатиной и лежал в постели, и ему было скучно.
Беатрикс не знала, о чём писать ребёнку. Так и написала.
«Не знаю, что тебе написать, поэтому расскажу-ка я тебе сказку про четырёх маленьких кроликов. Их звали Флопси, Мопси, Ватный Хвостик и Питер».
Дальше шла история про непослушного кролика, который залез в огород мистера Макгрегора, потерял там курточку с медными пуговицами и едва унёс ноги. Каждая страница письма была с картинкой, нарисованной пером.
Ноэль письмо сохранил. Это важно.
Прошло семь лет. Беатрикс было уже за тридцать. Грибы остались в прошлом, дневник она забросила, родители старели, а она всё так же жила при них. И однажды ей пришло в голову, что детские письма, которые она годами рассылала детям своих знакомых, могли бы стать книжками.
Она попросила Ноэля вернуть то самое письмо. Он вернул.
Беатрикс переписала историю, дополнила её, перерисовала картинки и собрала рукопись. В 1900 году друг семьи, каноник Хардвик Ронсли, священник и литератор из Озёрного края, взялся помочь и разослал её по издательствам.
Отказали все. Как минимум шесть издательств. Среди них было и лондонское Frederick Warne & Co., известное детскими книжками с картинками.
Причины были деловые. Издатели хотели большую книгу, подороже, с цветными иллюстрациями. Беатрикс хотела маленькую. Такую, чтобы ребёнок мог держать её в руках сам, без помощи взрослых. И недорогую.
Спорить с издателями было бесполезно. Уступать она не хотела.
Тогда Беатрикс Поттер сделала то, чего от дочери состоятельного лондонского семейства в 1901 году никто не ждал. Она пошла в типографию сама и заплатила из собственных сбережений.
16 декабря 1901 года лондонская типография Strangeways & Sons отпечатала «Сказку про кролика Питера» тиражом двести пятьдесят экземпляров. Маленький формат, серо-зелёный картонный переплёт, цветная картинка на фронтисписе и сорок одна чёрно-белая иллюстрация её рук. Ей было тридцать пять лет.
Часть тиража она раздарила родственникам и друзьям. Часть продавала знакомым, недорого, по шиллингу и два пенса за книжку.
Книжку просили ещё и ещё. В феврале 1902 года пришлось допечатать двести экземпляров.
Но ещё раньше, в том же декабре 1901-го, пришло письмо.
Писали из Frederick Warne & Co. Из того самого издательства, которое год назад рукопись вернуло. Письмо начиналось с извинения: «Дорогая мисс Поттер, прошу прощения, что не написал вам раньше по поводу «кроличьей книжки»».
Издательство передумало. Условие было одно, и в нём сошлись все прежние отказы: картинки должны быть цветными. Тираж пять тысяч экземпляров.
Формат книжки Беатрикс отстояла. Маленькую книгу, под детскую руку, Warne приняли. А текст пришлось сократить и все иллюстрации заново сделать акварелью. Она села перерисовывать кролика Питера в цвете, ту самую синюю курточку с медными пуговицами.
Её редактором в издательстве стал младший из братьев Уорн, Норман. Тихий, внимательный человек тридцати с небольшим лет, неженатый, живший с матерью. Он разбирался в печати, в красках, в бумаге, и работать с ним оказалось легко.
2 октября 1902 года Frederick Warne & Co. выпустили «Сказку про кролика Питера».
Вместо пяти тысяч из письма первый тираж составил восемь. Его разобрали. В ноябре допечатали ещё двенадцать тысяч. В декабре ещё восемь тысяч двести двадцать. К концу года, за три месяца, вышло больше двадцати восьми тысяч экземпляров.
Беатрикс написала об этом с иронией, которую в её письмах узнаёшь сразу: «Публика, должно быть, очень любит кроликов! Какое ужасающее количество Питера».
Сегодня этой книжки продано больше сорока миллионов экземпляров. Её перевели на десятки языков. А в 1903 году Беатрикс Поттер зарегистрировала мягкую игрушку в виде кролика Питера и Питер стал одним из первых в истории лицензированных персонажей детской книги. Дочь, которой родители не разрешили ни учиться, ни работать, оказалась очень толковым предпринимателем.
Дальше книжки пошли одна за другой. «Сказка про белочку Орешкина». «Портной из Глостера». «Сказка про Бенджамина Банни», названного в честь того самого первого кролика с Болтон-гарденс. По одной, по две в год. У неё впервые в жизни появились свои деньги. Не родительские, а заработанные.
И появился Норман.
Они переписывались почти каждый день. Он приезжал обсуждать книжки, она бывала в издательстве. Работа над маленькими томиками потихоньку превратилась в нечто большее.
Летом 1905 года, когда Поттеры отдыхали в Уэльсе, Норман Уорн сделал ей предложение. Письмом. Ей было почти тридцать девять лет.
Беатрикс согласилась.
Родители были против. Для Руперта и Хелен Поттер человек, который зарабатывает торговлей, пусть даже книгами, был не парой их дочери. О помолвке знали только самые близкие.
Через месяц, 25 августа 1905 года, Норман Уорн умер в Лондоне. Ему было тридцать семь лет. Злокачественная анемия, болезнь, которую тогда не умели лечить. Помолвка продлилась меньше месяца.
Свадьбы, о которой никто не знал, не случилось. А книжки продолжали выходить.
Осенью того же 1905 года Беатрикс купила ферму в Озёрном краю, в деревне Ниэр-Сори. Хилл-Топ: каменный дом под сланцевой крышей, сад, огород, выгон, несколько десятков акров земли. Заплатила она гонорарами за книжки и небольшим наследством, которое оставила ей тётя.
Кролик Питер, рождённый в письме больному мальчику, купил своему автору дом.
Жить там постоянно Беатрикс поначалу не могла. Родители по-прежнему требовали её при себе, и она ездила в Хилл-Топ урывками, на несколько дней, сколько удавалось выкроить. Но это был её дом. Первый в жизни, который принадлежал ей, а не отцу.
Она наняла управляющего, взялась за перестройку, сама сажала сад. Хилл-Топ разошёлся по её книжкам: лестница, кухня, сад и огород попали в «Сказку про Тома Котёнка», «Сказку про утку Джемайму», «Сказку про Сэмюэла Усача». Кто сегодня приезжает в Ниэр-Сори, узнаёт интерьеры по картинкам.
Потом появилась вторая ферма, третья. Деньги от книг Беатрикс вкладывала в землю. В делах с покупкой участков ей помогал местный стряпчий из Хоксхеда, Уильям Хилис. Тихий, высокий, на пять лет моложе её.
15 октября 1913 года, в Лондоне, они обвенчались. Беатрикс было сорок семь лет. Родители снова были недовольны, и снова по той же причине: провинциальный юрист, не их круг. На этот раз она не отступила.
Беатрикс Поттер стала миссис Хилис, переехала в Озёрный край насовсем и занялась тем, что с детства любила больше всего на свете, только теперь всерьёз. Землёй и животными.
Книжек после этого она писала всё меньше. Зрение слабело, а на ферме всегда находилось дело поважнее. Зато она стала одним из самых известных в округе знатоков гердвиков, старой местной породы овец, серых, неприхотливых, пасущихся на склонах там, где другая порода не выживет. Её овцы брали призы на местных выставках. Её, первую из женщин, избрали главой ассоциации заводчиков гердвиков, но вступить в должность она уже не успела.
Женщину, которую в 1897 году не пустили в зал послушать собственный доклад, фермеры Озёрного края признали своей.
Она продолжала покупать землю, но уже с определённой целью: чтобы на ней не строили дач и отелей, чтобы старые фермы оставались фермами, а склоны оставались пастбищами. Беатрикс дружила с тем самым каноником Ронсли, который когда-то рассылал её рукопись по издательствам: он был одним из основателей Национального фонда, британской организации, выкупающей и охраняющей землю и старые дома.
22 декабря 1943 года Беатрикс Хилис, урождённая Поттер, умерла в своём доме в Ниэр-Сори. Ей было семьдесят семь лет.
По завещанию почти всё своё имущество она оставила Национальному фонду. Больше четырёх тысяч акров земли. Полтора десятка ферм. Коттеджи, стада коров, отары гердвиков. Сегодня эти земли входят в национальный парк Озёрный край, а Хилл-Топ открыт для посетителей и выглядит примерно так, как при ней.
Её грибы тоже никуда не делись. Акварели лежат в Эмблсайде, и микологи до сих пор уважительно называют их точными.
Выходит, что оба мужских «нет» этой истории, и учёное, и издательское, обернулись одним длинным «да». Доклад, который за неё прочитал мужчина, общество через сто лет признало несправедливо отвергнутым. А книжку, от которой отказались шесть издательств, она напечатала сама, двести пятьдесят экземпляров, из собственного кармана.
Сорок миллионов экземпляров спустя можно сказать, что эти деньги она вложила удачно.
