Дрова с антресолей
Бабушка Валя затеяла в коридоре натяжной потолок, и мастер поставил условие: антресоли разобрать до четверга, иначе он не возьмётся. Антресоли в квартире Сомовых не открывали лет пятнадцать. Дверцы у них были фанерные, крашеные той же бежевой краской, что и стены, и со временем они так слились с коридором, что гости их не замечали.
В субботу утром, в первых числах ноября, тринадцатилетний Тимофей приехал к деду с бабушкой на двух автобусах. Мама отправила его помогать, потому что деду шёл восьмидесятый год, а лестница-стремянка у них была старая, алюминиевая, с одной разболтанной ступенькой.
— Ты наверх, я принимаю, — распорядился дед, Николай Фёдорович, и встал под антресолями, расставив ноги, как вратарь. — Только не швыряй. Подавай.
Тимофей полез. Из темноты пахнуло пылью, старой бумагой и чем-то сладковатым, вроде засохшего клея. Первым делом он подал вниз коробку с ёлочными гирляндами, потом чемодан без ручки, набитый дедовыми спецовками. Дед ставил всё в ряд вдоль стены и комментировал коротко: «Это Вале», «Это на дачу», «Это выбросить, кому оно надо».
Сорок лет Николай Фёдорович проработал слесарем в вагонном депо. Руки у него до сих пор были широкие, с толстыми пальцами и чёрными точками въевшегося металла под кожей на ладонях. Он не любил, когда вещи лежали без дела, и не любил, когда их выбрасывали. Эти две нелюбви в нём постоянно спорили.
В самой глубине антресолей, у стены, лежало что-то длинное, завёрнутое в старую клеёнку в мелкую голубую клетку. Тимофей потянул, и свёрток пошёл неожиданно легко, но конца ему не было. Он тянул и тянул, пока не высунулся из антресолей почти наполовину.
— Дед, тут что-то длинное. Метра два.
— Давай сюда, — сказал дед, и голос у него стал другой, какой-то ровный.
Тимофей подал свёрток вниз, дед принял его на руки, как бревно, и положил на пол. Клеёнка разошлась сама. Внутри лежали лыжи.
Деревянные, узкие, с длинными загнутыми носами. Тимофей таких никогда в руках не держал. В школе на физкультуре у них были пластиковые, синие, и половина класса на них падала. А эти были тёмные, медового цвета там, где лак сохранился, и почти серые там, где облез. На носке у каждой лыжи стояла металлическая скоба, а сзади болтался кожаный ремешок с пряжкой. Ремешок на правой лыже треснул пополам и держался на одной нитке. На левой был целый, но рыжий, ссохшийся, твёрдый, как подошва. Вместе с лыжами в клеёнке лежали бамбуковые палки с кожаными петлями и кольцами из гнутой лозы.
— Ого, — сказал Тимофей, спускаясь со стремянки. — Дед, это твои?
Николай Фёдорович посмотрел на лыжи сверху. Наклоняться не стал.
— Дрова, — сказал он. — Выноси.
— В смысле выноси? Они же целые.
— Целые, — согласился дед. — Дрова целые бывают. Выноси, говорю. На помойку у гаражей, там бак большой.
И ушёл на кухню. Тимофей слышал, как он налил воды в чайник, поставил его на газ и долго, дольше обычного, чиркал спичками.
Наклейка
Выносить лыжи сразу Тимофей не стал. Он сел на корточки и стал их разглядывать. На скользящей поверхности, ближе к носку, сохранились остатки чёрной смолы, и пахла она до сих пор, если поднести нос: дымом, как от печки на даче. Посередине каждой лыжи шёл желобок, ровный, как по линейке. Носки были тонкие, загнутые плавно, без единой трещины, а вот пятка правой лыжи чуть расслоилась, и в щель можно было просунуть ноготь.
На левой лыже, сверху, прямо перед креплением, была наклейка. Небольшая, с ладонь, когда-то, наверное, красная, а теперь бледно-розовая, с рамкой и буквами, которые выцвели почти до невидимости. Тимофей повернул лыжу к окну, к свету, и прочитал по слогам: «Областные лично-командные соревнования. 1971». Ниже стояла цифра, номер, но уже не разобрать какой, то ли 17, то ли 47.
Вечером, дома, он рассказал про лыжи маме. Ольга резала капусту на салат и слушала вполуха, но на слове «наклейка» обернулась.
— А, эти, — сказала она. — Они живы ещё? Дед в молодости за область бегал. Мне бабушка рассказывала, когда я маленькая была. Он вроде даже на какие-то соревнования ездил, в Свердловск или ещё куда.
— А почему он сам ничего не рассказывал?
— Не знаю, Тим, — пожала плечами мама. — Он вообще про себя не рассказывает. Ты же знаешь деда. Я в детстве спрашивала, так он сказал: «Было и прошло, в депо надо было, а не по лесу бегать». И всё.
— А куда он лыжи велел? На помойку.
Мама положила нож и посмотрела на сына.
— А ты куда их дел?
— На балкон к ним поставил. За холодильник старый. Бабушка видела, ничего не сказала.
Ольга помолчала, вытерла руки полотенцем.
— Делай как знаешь, — сказала она наконец. — Только деду не говори, пока не решишь, что с ними делать. Он расстроится, что ты не послушал.
Ночью Тимофей полез в телефон. Он наткнулся на канал, где двое мужиков из деревенской мастерской восстанавливали старые деревянные лыжи и санки. Видео шли по сорок минут, мужики говорили медленно, ругались на заусенцы, и Тимофей смотрел их до двух часов ночи. Шкурить по волокну. Не трогать загиб. Смолу греть строительным феном, не паяльной лампой, если не умеешь. Расслоение склеивать эпоксидкой и зажимать струбцинами на сутки. Ремни на крепление брать из толстой кожи, лучше всего из старого армейского ремня.
Строительного фена дома не было. Струбцин тоже. Зато в школе был Виктор Павлович.
Вторники и четверги
Виктор Павлович вёл труд у мальчиков с пятого по девятый класс и был человеком немногословным. Он носил синий халат поверх свитера, а очки держал на лбу и сдвигал на нос, только когда надо было что-то разметить. В его мастерской пахло опилками, машинным маслом и растворимым кофе, который он заваривал в эмалированной кружке прямо у верстака.
В понедельник после седьмого урока Тимофей принёс лыжи в школу. В автобусе на него оглядывались. Виктор Павлович размотал клеёнку, сдвинул очки на нос и долго молчал.
— Гоночные, — сказал он наконец. — Это не прогулочные, видишь, какие узкие? И лёгкие. Такие в магазине просто так не продавали, такие спортобществу выдавали. Чьи?
— Деда. Он велел выбросить.
— А ты не выбросил.
— Не выбросил, — признался Тимофей. — Я хочу их починить. Ну, отреставрировать. Чтобы на них можно было ходить. Я видео смотрел.
Виктор Павлович провёл пальцем по расслоившейся пятке, постучал костяшкой по носку и послушал звук, как врач слушает грудь.
— Дерево хорошее, — сказал он. — Берёза, сверху шпон, внутри, может, ещё ясень вклеен. Пятку склеим. Шкурить будешь сам, я смотреть буду. По вторникам и четвергам после уроков, у меня в это время окно. Фен у меня есть, струбцины есть. Смолу и кожу купишь сам, я скажу какую.
— А кожу где взять? — спросил Тимофей.
— Ремень у тебя дома старый есть? — прикинул трудовик. — Отцовский, дедов?
Ремень нашёлся у мамы в кладовке, широкий, коричневый, со звёздочкой на пряжке. Отец Тимофея носил его в армии, а потом забыл в шкафу, когда они с мамой разъехались. Мама отдала его без вопросов.
Три недели подряд, по вторникам и четвергам, Тимофей оставался в мастерской до шести. Он снял старый лак наждачной бумагой, сначала крупной, потом всё мельче, пока дерево не стало гладким, как кожура яблока. Наклейку он не тронул: обклеил её малярным скотчем в три слоя и обходил по краю мелкой шкуркой, по миллиметру, высунув кончик языка. Виктор Павлович стоял рядом с кружкой и иногда говорил: «По волокну. Не дави». Или: «Загиб не трогай, загиб сам знаешь чей».
— Чей? — спросил однажды Тимофей.
— Мастера, который их гнул, — ответил трудовик. — Его уже не повторишь. Загиб на пару делают, над котлом. Ты его сошкуришь, и лыжа будет зарываться носом в снег.
Пятку склеили эпоксидкой и зажали тремя струбцинами на двое суток. Потом Тимофей грел смолу феном, и мастерская наполнилась тем самым запахом, дымным и сладким, который он почувствовал тогда на полу в дедовом коридоре. Смола впитывалась в дерево, темнела, блестела. Виктор Павлович заставил его пройти скользящую поверхность три раза, с перерывами, чтобы каждый слой схватился.
Крепления они сняли, металлические скобы отчистили от ржавчины и покрасили чёрной краской из баллончика. Старые болты заменили новыми, из хозяйственного у школы. А ремни Тимофей вырезал сам, из отцовского армейского ремня, по выкройке, которую обвёл со старого, лопнувшего. Пробойником сделал дырки. Пряжки поставил старые, латунные, отчистил их пастой до блеска.
Старые ремешки, рыжий и лопнувший, он выбрасывать не стал. Завернул в бумажку и положил в ящик своего стола дома.
В последний четверг ноября Виктор Павлович поставил лыжи у стены, отошёл на два шага и долго на них смотрел. Лыжи стояли тёмные, ровные, с блестящими пряжками и выцветшей розовой наклейкой на левой, которая теперь, на тёмном дереве, казалась ярче.
— Мазь купи, — сказал трудовик. — Держания. Без мази он на них не пойдёт, классика без мази как на коньках по маслу. И не говори, что это я тебя надоумил, а то твой дед мне потом голову оторвёт.
— Он не оторвёт, — сказал Тимофей. — Он добрый.
— Все добрые деды кому-нибудь голову отрывали, — хмыкнул Виктор Павлович и надел очки обратно на лоб.
Первый снег
Снег выпал в ночь на воскресенье, в самом конце ноября. Тимофей проснулся от того, что в комнате было странно светло. За окном лежало белое, ровное, ещё никем не тронутое, и снег продолжал идти, крупный, медленный, как в мультфильме.
Он позвонил деду в восемь утра.
— Дед, ты дома? Я сейчас приеду.
— Куда я денусь, — проворчал Николай Фёдорович. — Чего случилось?
— Ничего. Одевайся потеплее. Валенки, или что у тебя есть. Шапку. Мы пойдём в парк.
— В какой ещё парк в такую погоду?
— В Заречный. Там лыжню уже накатали, я в группе видел.
В трубке стало тихо.
— Тимофей, — сказал дед. — Ты те дрова выкинул?
— Дед, просто одевайся, — ответил внук. — Я через час буду.
Он забрал лыжи с балкона у бабушки (бабушка Валя только приложила палец к губам и сунула ему в карман два бутерброда с сыром), завернул их в новую плёнку и вынес к подъезду. Дед стоял у двери в старом пуховике, в серой кроличьей шапке и в валенках с галошами. Увидел свёрток и сразу понял.
— Я же сказал выносить, — сказал он.
— Я вынес, — ответил Тимофей. — Сначала в школу, потом обратно.
Николай Фёдорович открыл рот, закрыл его и ничего не сказал. Так они и пошли к остановке: внук с лыжами на плече, дед рядом, с руками в карманах, и всю дорогу в автобусе он смотрел в окно.
Заречный парк начинался сразу за мостом. Зимой спортшкола прокладывала там по аллеям и вдоль реки лыжню, малый круг и большой. Снегоход прошёл рано утром, лыжня была свежая, с двумя ровными бороздками, и на ней уже двигались люди, среди них трое парней из спортшколы в обтягивающих комбинезонах. Парни шли коньковым ходом по соседней, широкой полосе и даже не смотрели по сторонам.
Тимофей развернул плёнку и положил лыжи на снег у кромки, где кончалась расчищенная дорожка. Дед посмотрел на них, и что-то у него в лице дрогнуло, но он отвернулся.
— Ну и зачем это всё? — спросил он. — Я тебе что, мальчик, по лесу бегать?
— Дед, просто постой, — попросил Тимофей. — Просто встань и постой. Пять минут. Я три недели их делал.
— Три недели, — повторил дед.
— По вторникам и четвергам. С Виктором Павловичем, трудовиком. Он сказал, это гоночные. Он сказал, их спортобществу выдавали.
— Трудовик твой много понимает, — буркнул дед, но наклонился и взял правую лыжу. Перевернул. Провёл ладонью по скользящей поверхности, по смоле. Понюхал, точно так же, как Тимофей тогда, в коридоре. Потом нашёл пальцем пятку, то место, где было расслоение, и задержался на нём.
— Склеил, — сказал он.
— Эпоксидкой. На двое суток.
— А мазь чем?
Тимофей вытащил из кармана тюбик, купленный в спортивном магазине.
— Зелёная, — прочитал дед и хмыкнул. — Зелёная на минус десять и ниже. А сейчас минус два, если не меньше. На зелёной ты с места не сдвинешься, будешь стоять, как корова на льду. Синюю надо было. Или фиолетовую.
— Я не знал, — сказал Тимофей.
— Не знал он, — проворчал дед, но уже без злости. Он стянул перчатку, выдавил немного мази и растёр её большим пальцем под креплением, тонким слоем, а потом ещё раз, пробкой от тюбика, как утюжком. — Ладно. Тонко положим, авось пойдёт.
Он намазал обе лыжи, положил их рядом на снег, сунул носок валенка под металлическую скобу. Не подошло: валенок был толстый, в галоше. Дед снял галошу, отдал внуку. Сунул снова. Валенок вошёл плотно.
Потом он присел на одно колено, взял новый ремешок, кожаный, ещё пахнущий краской, и затянул его вокруг пятки. Пальцы у него двигались быстро и точно, сами по себе, будто делали это вчера. Он продёрнул ремень в пряжку, потянул, проверил, подёргал ногой.
— Тугой, — сказал он. — Это хорошо. Кожа сядет.
Круг
Палки Тимофей тоже привёз, бамбуковые, отмытые, с новыми петлями из того же отцовского ремня. Дед взял их, продел руки в петли снизу, как полагается, и встал. Постоял. Перенёс вес с одной ноги на другую. Лыжа под ним шевельнулась.
— Ну, постоял, — сказал он. — Доволен?
— Дед, ну пройди немножко. До поворота.
Николай Фёдорович посмотрел на лыжню, на поворот у старой беседки метрах в пятидесяти, потом на Тимофея. Вздохнул так, как вздыхают, когда делают одолжение.
— До поворота, — сказал он. — Иди рядом. Пешком. Если упаду, поднимешь.
Первые метры он шёл осторожно, почти не отрывая лыж от снега, переставляя их, как старик в тапочках по скользкому полу. Тимофей шёл рядом по обочине, проваливаясь в снег по щиколотку. Дед ворчал под нос про мазь и про то, что спина завтра скажет ему всё, что о нём думает. У беседки он остановился.
— Всё, — сказал он. — Дошли.
И не повернул обратно.
Он постоял у поворота, глядя вперёд, туда, где лыжня уходила вдоль реки под голые тополя. Потом поправил шапку. Перехватил палки. И толкнулся.
Сначала Тимофей не понял, что происходит. Дед пошёл. Не пошёл, а побежал, если на лыжах это так называется: правая лыжа скользнула вперёд, левая рука с палкой выкинулась одновременно, толчок, перенос веса, левая лыжа, правая рука. Ровно, как метроном. Лыжи ложились в бороздки точно, без рывков, и после каждого толчка дед катился ещё долго, на одной лыже, стоя на ней, как на рельсе. Спина у него была согнута чуть вперёд, плечи опущены, голова не дёргалась. Валенки, пуховик, кроличья шапка, а ход такой, что никакой одеждой не спрячешь.
Тимофей побежал за ним по обочине и сразу отстал.
Трое парней в комбинезонах, которые шли по соседней полосе, разом сбавили ход. Один из них, самый высокий, даже остановился и повернулся всем корпусом.
— Это кто? — крикнул он кому-то.
На краю лыжни, у входа на большой круг, стоял тренер спортшколы, мужчина в красной куртке с секундомером на шнурке. Он смотрел на деда.
— Не знаю, — ответил тренер. — Но смотри, как он отталкивается. Смотри на колено. Вот так и надо, а ты мне всю неделю палками машешь, как вёслами.
Дед прошёл малый круг, почти километр, и вернулся к беседке. Он дышал часто, но ровно, щёки у него стали красными, а из-под шапки выбилась мокрая седая прядь. Тимофей добежал до него последним, запыхавшийся, весь в снегу.
— Дед, — выдохнул он. — Дед, ты как это?
— Мазь пошла, — сказал Николай Фёдорович и отвернулся, но Тимофей видел, что он улыбается. — Говорил же, тонко надо.
Эстафета семьдесят первого года
Они уже собирались идти второй круг, когда по лыжне от реки подкатил ещё один лыжник. Тоже седой, в вязаной шапке с помпоном и в старом синем свитере с оленями, на пластиковых лыжах, но с той же посадкой, чуть согнувшись вперёд. Он затормозил «плугом» прямо перед беседкой, снял тёмные очки и уставился на деда.
— Фёдорыч? — сказал он неуверенно. Потом громче: — Сомов? Колька Сомов, депо?
Николай Фёдорович прищурился.
— Эстафета семьдесят первого года! — крикнул лыжник и хлопнул палкой по снегу. — Областная! Последний этап! Да ты что, не узнаёшь? Лапин я, Генка, машзавод!
Дед смотрел на него долго, секунд пять. Тимофей видел, как у него шевельнулись губы.
— Генка, — сказал он наконец. — Ты, что ли?
— А куда я денусь! — засмеялся Геннадий Лапин. — Хожу каждое утро, если снег есть. Смотрю, идёт кто-то по малому кругу, а я думаю: не может быть, так в области только двое ходили. Один я, а второй…
Он не договорил, подъехал вплотную и обнял деда, прямо с палками, неловко, так что палки перепутались и одна упала в снег. Тимофей поднял её.
— А это кто? — спросил Лапин, кивнув на него.
— Внук, — ответил дед. — Тимофей. Это он лыжи мои с антресолей достал. Починил. Я велел выкинуть, а он починил.
Лапин наклонился и посмотрел на дедовы лыжи. На левую, с бледной розовой наклейкой. Потом на ремешки.
— Новые поставил? — спросил он Тимофея.
— Новые, — кивнул тот. — Из отцовского ремня. Старые лопнули.
— Один лопнул, — поправил его Лапин. — А второй рыжий был, другой кожи, да? Не родной?
Тимофей вспомнил ремешки в бумажке в ящике стола. Один, лопнувший, был коричневый, как вся упряжь. А второй, целый, и правда был рыжий, другой, грубее.
— Да, — сказал он. — А вы откуда знаете?
Геннадий Лапин посмотрел на деда. Дед смотрел в сторону, на реку.
— Не рассказывал, значит, — сказал Лапин. — Ну конечно. Он же Сомов, он про себя слова не скажет. Слушай тогда, Тимофей. Семьдесят первый год, областные, последний этап эстафеты, десять километров. Депо против машзавода, мы шли вровень всю гонку. Я ушёл с передачи первым, а дед твой догнал меня на третьем километре. На седьмом, на подъёме у старой просеки, у меня лопнул ремень на правой лыже. Пополам. Лыжа слетает, я стою на одной ноге посреди подъёма и чуть не плачу. Двадцать пять лет мне было, а чуть не плакал.
— Генка, — сказал дед. — Хватит.
— Не хватит, — отрезал Лапин. — Пятьдесят пять лет хватало. Тимофей, слушай. Твой дед был метрах в двадцати впереди. Оглянулся. Остановился. Вернулся ко мне, вниз по подъёму, и вытащил из нагрудного кармана запасной ремешок. У них в депо тренер всех заставлял носить запасной, а у нас на заводе никто не носил. Он присел, сам мне его затянул, вот так, как сейчас, на колене, и сказал: «Беги». И мы побежали вместе. Три километра шли рядом, плечо в плечо, и на финише я его обошёл на полботинка. На полботинка, Тимофей. Машзавод первый, депо второе.
Тимофей посмотрел на деда. Дед стоял, опустив голову, и ковырял палкой снег.
— Тренер у них, Иван Кузьмич, его потом месяц не замечал, — сказал Лапин уже тише. — В депо говорили, что Сомов отдал победу. А он ни разу никому ничего не объяснил. Я после гонки ремешок вернуть хотел, он сказал: «Оставь себе, пригодится».
— А рыжий? — тихо спросил Тимофей.
— А рыжий я ему через неделю принёс, — сказал Лапин. — Из нашей заводской шорной, самый толстый, какой нашёл. Сказал: «Хоть так». Он поворчал, но поставил на левую, у него там свой уже трескался. Вот он и стоял все эти годы. Не родной.
Дед поднял голову.
— Пятьдесят пять лет, — сказал он. — Ты чего ко мне не пришёл ни разу, Генка?
— А ты чего? — ответил Лапин. — Я думал, ты на меня зуб держишь. Женился ты потом, в семьдесят третьем, я слышал. В депо на сменах пропал. Я раза два на лыжне тебя искал, потом бросил.
— Зуб, — повторил дед и вдруг засмеялся, коротко, хрипло. — Какой зуб. Ты ж на полботинка меня обошёл. Честно обошёл. Я на финише выдохся.
По воскресеньям
Второй круг они прошли втроём. Дед и Лапин шли рядом, по двум параллельным лыжням, а Тимофей бежал за ними по обочине, проваливаясь и отставая, и слушал, как они переругиваются. Про мазь. Про то, что раньше лыжню топтали ногами, а не снегоходом гоняли. Про Ивана Кузьмича, который гонял их по просеке в любой мороз. Про какого-то Лёху Пестрякова с Садовой, которому надо позвонить в первую очередь.
У беседки Лапин достал из рюкзака термос и налил всем по крышке горячего чая с лимоном. Тимофей вспомнил про бабушкины бутерброды и разделил их на троих.
— Слушай, Фёдорыч, — сказал Лапин, отдуваясь. — Я каждое воскресенье здесь. С девяти утра. Если снег. Давай, а? Вдвоём веселее. Втроём, — поправился он и посмотрел на Тимофея. — Парень тоже пусть идёт. Ему лыжи найдём. У меня в гараже трое пластиковых, внуки бросили.
— Пластиковые, — проворчал дед. — Пластиковые это не лыжи.
— Значит, деревянные найдём, — не сдался Лапин. — Он же умеет, раз эти починил.
Дед посмотрел на Тимофея. Тимофей смотрел на деда.
— В девять, — сказал наконец Николай Фёдорович. — Только мазь в этот раз я сам куплю. Синюю.
Домой они вернулись к обеду. Бабушка Валя открыла дверь, увидела красного, мокрого деда с лыжами на плече и только всплеснула руками. Дед поставил лыжи в коридоре, прислонив к стене, туда, где раньше были антресоли, а теперь стояла стремянка мастера.
— Не на антресоли, — сказал он бабушке. — Пусть тут стоят. В воскресенье опять пойдём.
Вечером Тимофей достал из ящика стола бумажку со старыми ремешками и развернул её. Рыжий и коричневый, лопнувший. Подумал и положил их обратно. В следующее воскресенье он отдал рыжий Геннадию Лапину, прямо на лыжне, у беседки. Лапин долго вертел его в руках, потом сунул в нагрудный карман свитера и застегнул молнию.
— На всякий случай, — сказал он. — Запасной.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
