В семь сорок две по графику одиннадцатый трамвай подходил к остановке «Сиреневый бульвар». В семь сорок две и пятнадцать секунд он от неё отходил. Эти пятнадцать секунд в графике не значились. Их туда вписала сама Флора Назаровна Лучинская, вагоновожатая, без всякого приказа и подписи.
Одиннадцатый маршрут она водила двадцатый год. Пришла в депо в двадцать восемь, после курсов, с косой до пояса и твёрдым убеждением, что трамвай нужно вести, как машину. Старый наставник, седой и сутулый, неделю молча смотрел, как она дёргает контроллер, а потом сказал одну фразу: «Флорка, ты не едешь. Ты людей везёшь. Их не дёргают». С тех пор она людей не дёргала.
Маршрут Флора знала, как собственную квартиру в темноте. Знала, где на «Кирпичном переулке» стыкуются рельсы и вагон коротко подпрыгивает, будто икает. Знала, что на повороте у «Стадиона» нужно сбросить ход за два столба, иначе в салоне кто-нибудь непременно сядет на чужие колени.
Вагон у неё был старый, красно-кремовый, с деревянными поручнями, вытертыми ладонями до медового блеска. Зимой печка под сиденьями пахла горячей пылью, а окна запотевали изнутри. Флора с утра брала с собой термос с чаем, пакет сушек и подушку-думку, потому что пружина в кресле вылезла ещё при прошлом начальнике депо и с тех пор жила своей жизнью.
Трифона она впервые увидела четыре года назад, в ноябре.
Был понедельник, сыпала мелкая ледяная крупа. Флора закрыла двери на «Сиреневом бульваре», глянула в боковое зеркало и уже взялась за контроллер. И тут в зеркале появился человек.
Он бежал от угла девятиэтажки через сквер, по прямой, через газон, где летом висела табличка «По газонам не ходить». Длинный, худой, в распахнутой куртке. За ним по ветру летел полосатый шарф, такой длинный, что казалось, будто бежит не один человек, а человек и флаг. На спине у него прыгал тяжёлый рюкзак, и в рюкзаке на каждом шаге звякало железо, словно бежал небольшой оркестр. А в правой руке он держал бутерброд. Надкусанный. С колбасой.
Флора сама не поняла, почему не поехала. Рука лежала на контроллере. График висел перед глазами. Человек с бутербродом добежал до задней двери, и тогда она её открыла. Он влетел на площадку, ухватился за поручень, отдышался и поднял руку. Помахал ей в зеркало. Бутербродом.
Флора закрыла двери и тронулась.
Ровно через минуту ожила рация.
— Сто сорок шестой, — проскрипел голос диспетчера депо. — Отставание пятнадцать секунд на Сиреневом. Лучинская, ты там что, сирень нюхаешь? Ноябрь на дворе.
— Стрелку проверяла, — ответила Флора.
— На Сиреневом нет стрелки, — сказал диспетчер.
— Вот я и проверила, — сказала Флора и выключила рацию раньше, чем он успел придумать ответ.
Голос у диспетчера был такой, будто внутри у него работала старая кофемолка. Флора знала его лет пятнадцать, а в лицо видела раза четыре, на собраниях. Человек он был неплохой. Просто у него был график, а график он любил больше, чем кто-либо в депо любил хоть что-нибудь.
На следующий день человек с шарфом снова бежал через сквер. И через день. И в пятницу.
Флора быстро поняла систему. Если в семь сорок две он был у торца девятиэтажки, значит, добегал за двенадцать-четырнадцать секунд. Если у мусорных баков, то за восемнадцать, и тогда приходилось чуть дольше возиться с зеркалом.
Через месяц она знала про него немало. Что инструмент у него в рюкзаке тяжёлый и разный, на ухабах там гремело что-то длинное, похожее на уровень. Что бутерброды он делает с колбасой по будням и с сыром по пятницам. Что шарф у него один на все сезоны, полосатый, сине-оранжевый. Что выходит он на «Мебельной фабрике», хотя на фабрике, судя по всему, не работает: от остановки он сворачивал не к проходной, а к новым домам, где во дворах вечно стояли грузовые фургоны с коробками.
А вот имени его она не знала. И он ни разу не подошёл к кабине. Ни разу не сказал спасибо. Только махал с задней площадки, когда отдышится. Иногда бутербродом, иногда пустой рукой, если бутерброд к тому времени был уже съеден.
Пассажиры заметили всё это раньше, чем Флора успела решить, хорошо она поступает или плохо.
Первым был старик в кепке-восьмиклинке, который садился на «Почтамте» и ехал до «Стадиона». Говорили, что лет тридцать он судил матчи заводской лиги, и по нему это было видно: стоял он всегда у окна по правому борту, расставив ноги, словно на бровке, и оглядывал салон так, будто сейчас кому-нибудь покажет жёлтую карточку. На второй неделе он достал из внутреннего кармана блокнот на пружинке и огрызок карандаша. Когда шарф появился у торца девятиэтажки, старик щёлкнул секундомером на старых часах и сказал на весь вагон:
— Время пошло.
Человек с шарфом влетел на заднюю площадку. Старик остановил секундомер, лизнул карандаш и что-то записал.
— Тринадцать и две, — объявил он. — Неплохо. Но корпус заваливает.
С этого всё и началось.
Через месяц у Трифона, хотя никто в вагоне не знал, что он Трифон, была своя группа поддержки. Кассирша из универмага, дама в лиловом берете, садилась у «Рынка» и к «Сиреневому бульвару» уже стояла у заднего окна, прижав нос к стеклу.
— Давай, родной, давай, — шептала она, а потом забывалась и кричала в полный голос: — Через газон! Через газон срезай!
Электромонтёр в брезентовой куртке с термосом под мышкой всегда занимал место у задней двери, держал её локтем, если вдруг начинала закрываться, и руководил:
— Колени! Колени выше! Рюкзак не болтай!
Двое студентов колледжа, один в наушниках, другой с гитарой в чехле, спорили каждое утро, на чём сегодня бутерброд.
— Колбаса, — говорил тот, что в наушниках.
— Пятница же. Сыр, — говорил тот, что с гитарой.
Спорили на семечки. Студент с гитарой почти всегда выигрывал, потому что умел считать дни недели.
Когда шарф показывался из-за угла, по вагону проходил гул, как по трибуне перед штрафным. Те, кто сидел, привставали. Те, кто стоял, поворачивались к задним окнам. Однажды по ошибке привстала даже незнакомая женщина с таксой в сумке, решив, что объявили её остановку, и такса залаяла на всякий случай. Когда человек с шарфом впрыгивал на площадку, вагон выдыхал. Кто-то хлопал. Кассирша в берете говорила «ну слава богу» таким тоном, будто это её сын сдал экзамен.
Старик в кепке вёл статистику. Под Новый год он показал Флоре разворот блокнота, пока стояли на светофоре у «Почтамта». Там было расчерчено по дням, как турнирная таблица. «Добежал» плюсиком. «Добежал, но ронял бутерброд» плюсиком в кружке. «Не добежал» стояло пустым столбиком.
— Сезон первый, — пояснил старик. — Тридцать две игры. Ни одного поражения. Это, между прочим, только у вас так. Сменщица ваша по субботам ни разу не ждала, но по субботам он и не ездит, я проверял.
— Вы что же, и субботы записываете? — удивилась Флора.
— Я всё записываю, — с достоинством сказал старик.
Самые страшные утра случались в гололёд. В первую же январскую оттепель, которая к утру застыла коркой, шарф выбежал из-за угла, сделал три шага по скверу и поехал. Он ехал по ледяной дорожке, как хоккеист без клюшки, размахивая руками и рюкзаком, ехал так долго и ровно, что электромонтёр у двери тихо сказал «ого». Вагон замер. Кассирша зажала рот ладонью. Старик в кепке забыл про секундомер. А шарф доехал на подошвах прямо до задней двери, ухватился за поручень, развернулся на одной ноге и шагнул в вагон, даже не уронив бутерброд.
Вагон взревел. Студент с гитарой засвистел в два пальца. Женщина в берете перекрестилась, а потом, подумав, ещё и захлопала. Старик отметил в блокноте плюсик с восклицательным знаком и сказал, что за технику поставил бы отдельный балл, но правилами не предусмотрено.
Человек с шарфом помахал Флоре в зеркало. Флора закрыла двери. По рации захрипела кофемолка:
— Сто сорок шестой, плюс двадцать на Сиреневом. Лучинская, что у тебя там опять?
— Хоккей, — честно сказала Флора.
Рация помолчала.
— Какой ещё хоккей в семь утра?
— Наш выиграл, — сказала Флора и отключилась.
Диспетчер ворчал регулярно, но без злобы. Иногда начинал заранее, будто готовился: «Сто сорок шестой, Сиреневый на подходе, ты помнишь, что у тебя график?» Иногда после, с подробностями: у него в депо из-за неё пищала программа, которая следила за всеми вагонами сразу, и писк этот он, по его словам, слышал во сне. Флора отвечала то «стрелка», то «гололёд», то «бабушку пропускала». Однажды, когда фантазия кончилась, сказала: «Лосось нерестился». Диспетчер ничего не ответил и до вечера с ней не разговаривал, а потом сам вышел в эфир и спросил: «Какой лосось, Лучинская? У нас в городе ни одной речки нет».
Дома о человеке с шарфом знал муж. Муж у Флоры двадцать лет чинил лифты по всему району, был спокойный, неторопливый, всё на свете измерял и ко всему на свете относился с уважением, если оно было сделано на совесть. Про шарф он узнал на второй неделе и с тех пор каждый вечер, ставя на плиту чайник, спрашивал одно и то же:
— Ну? Добежал твой нападающий?
— Добежал.
— С бутербродом?
— С колбасой.
— Ну и молодец, — говорил муж и шёл мыть руки.
Он ни разу не спросил, зачем она ждёт. Флора сама себе тоже этого вопроса не задавала. Просто однажды, ещё в первый год работы, она опоздала на служебный автобус и бежала к последнему ночному трамваю через весь круг у депо, в туфлях, с сумкой. И старый вагоновожатый, совсем чужой, из другой смены, подождал. Ничего ей не сказал. Даже не обернулся. Она тогда тоже не сказала ему спасибо, просто постеснялась, а через год он ушёл на пенсию, и сказать стало некому.
Так прошёл первый сезон, потом второй, третий. Старик в кепке завёл новый блокнот. Студенты закончили колледж, и на их место встали другие, которые спорили уже не на семечки, а на жвачку. Кассирша в берете перешла из универмага в цветочный павильон у «Рынка». Электромонтёр женился и некоторое время ездил с обручальным кольцом поверх брезентовой рукавицы, чтобы все видели. А человек с шарфом бежал. В дождь, в метель, в июльскую жару, когда шарф торчал из кармана, как хвост у воздушного змея. С задней площадки он махал.
И ни разу не подошёл к кабине.
— Хоть бы шоколадку, — возмущалась однажды кассирша, наклонившись к окошку кабины на светофоре. — Четвёртый год вы его ждёте. Я бы на вашем месте уже обиделась.
— А мне не надо шоколадку, — сказала Флора.
— Ну хоть «спасибо»!
— Он машет, — сказала Флора. — Мне хватает.
Кассирша поджала губы и ушла на место. А электромонтёр у задней двери громко сказал, что настоящие нападающие с трибуной не разговаривают, они забивают.
Всё оборвалось в октябре, в понедельник.
В семь сорок две одиннадцатый подошёл к «Сиреневому бульвару». Флора открыла двери, впустила двух школьниц и мужчину с дипломатом, глянула в зеркало. Торец девятиэтажки был пустой. Сквер был пустой. Мусорные баки стояли сами по себе, без всякого шарфа. Флора подождала пятнадцать секунд. Потом ещё пять. Потом за спиной кашлянул старик в кепке.
— Сход с дистанции, — сказал он неуверенно. — Первый за четыре сезона.
Флора закрыла двери и поехала. До самого «Кирпичного переулка» она смотрела в зеркало. Никто не махал.
Во вторник его тоже не было. И в среду. В четверг вагон подходил к бульвару в полной тишине, как подходят к стадиону, где отменили матч. Кассирша стояла у заднего окна, держась за поручень обеими руками.
Окно у задней двери к тому времени совсем запотело, и Флора видела в зеркале только мутные пятна фонарей и голые ветки сквера. Она ждала пятнадцать секунд, как обычно. Тишина в вагоне была такая, что слышно было, как гудит печка под сиденьями.
— Сто сорок шестой, — ожила рация. — Лучинская. Ты на Сиреневом опять стоишь.
— Стою, — согласилась Флора.
— Там же никого, — сказал диспетчер. Голос у него на этот раз был не такой скрипучий, как обычно. Будто кофемолку смазали.
— Знаю, — сказала Флора и поехала.
Через неделю в вагоне начали строить версии. Строили их всем салоном, громко и с жаром, как обсуждают в электричке, кого купит «Спартак».
— Женился, — уверенно сказала кассирша. — Женятся все, кто бегает. Им потом бегать некогда.
— Машину купил, — сказал новый студент с самокатом. — Сейчас все машины покупают.
— Переехал, — мрачно сказал электромонтёр. — Квартиры подорожали. Уехал на окраину, будет теперь на автобусе ездить, как не знаю кто.
— На автобусе его ждать не будут, — сказала кассирша, и все разом замолчали, потому что это была правда.
Старик в кепке ничего не говорил. Он открыл блокнот, провёл под последней записью ровную черту и написал над ней мелко: «Сезон четвёртый. Прерван».
Флора ждала две недели. Каждый день, на пятнадцать секунд, у пустой остановки. Зачем, она объяснить не могла и не пыталась. Диспетчер больше не ворчал, только отмечал по рации сухо, как сводку погоды: «Сиреневый, плюс пятнадцать». Однажды добавил: «Принято». И отключился первым.
Дома муж, поставив чайник, по привычке спросил:
— Ну? Добежал?
— Не было его, — сказала Флора.
Муж помолчал, налил ей чаю, положил в чашку два куска сахара, хотя она пила без сахара двадцать лет, и сказал:
— Значит, будет. Нападающие так просто не пропадают.
Утро третьего вторника выдалось серое и туманное. Вагон шёл по маршруту, печка гудела, окна снова запотели. На «Почтамте» сел старик в кепке. На «Рынке» села кассирша с охапкой гвоздик, мокрых от тумана. Электромонтёр занял своё место у задней двери, уже скорее по привычке, чем с надеждой.
В семь сорок две одиннадцатый подошёл к «Сиреневому бульвару».
Флора открыла двери и машинально глянула в зеркало на угол девятиэтажки. Угол был пустой. И только тогда она заметила, что на самой остановке, под козырьком, кто-то стоит.
Стоит. Не бежит. Стоит спокойно, переминаясь с ноги на ногу, как обычный человек, который пришёл заранее. Длинный, худой, в застёгнутой на все пуговицы куртке. Сине-оранжевый шарф был аккуратно завязан под горлом. Бутерброда в руке не было. Зато под мышкой он держал коробку, огромную и плоскую, из толстого картона, обмотанную скотчем крест-накрест. Коробку держал бережно, как держат на морозе стекло.
В вагоне стало так тихо, что Флора услышала, как старик в кепке уронил карандаш.
— Не может быть, — сказала кассирша шёпотом. — Он что, раньше пришёл?
Человек с шарфом впервые за четыре года вошёл в вагон не через заднюю дверь, а через переднюю. Не впрыгнул, не влетел, а именно вошёл, ступенька за ступенькой, придерживая коробку обеими руками. Осторожно развернулся боком в проходе, так что пассажиры прижались к сиденьям. Дошёл до кабины. И поставил коробку у её стенки, прислонив к поручню.
Коробка была почти с него ростом, когда стояла. Флора смотрела на неё через стекло кабины и не знала, что сказать.
— Это вам, — сказал человек с шарфом. Голос у него оказался неожиданно низкий и немного хриплый, как у того, кто долго молчал. — Только откройте после смены. Хорошо?
Флора кивнула. Он тоже кивнул, развернулся и пошёл в конец вагона, на свою заднюю площадку. Там он встал у поручня, как стоял четыре года подряд, и помахал ей в зеркало. Пустой рукой.
Вагон ещё секунды три молчал. А потом заговорил весь сразу.
— Телевизор, — сказал студент с самокатом.
— Какой телевизор, он же лёгкий, — сказал электромонтёр. — Он его одной рукой нёс. Картина.
— Гладильная доска, — сказала кассирша и тут же сама засмеялась. — Флора Назаровна, если тяжело, я подержу!
— Не надо, — сказала Флора. — Мне сказали после смены.
Старик в кепке нагнулся, поднял карандаш, открыл блокнот, зачеркнул слово «Прерван» и написал рядом: «Возобновлён». Подумал и добавил ниже: «Счёт открыт».
На «Мебельной фабрике» человек с шарфом вышел, обернулся на ступеньке и помахал ещё раз. Теперь уже всему вагону. Вагон помахал ему в ответ, даже такса из сумки.
Коробку Флора не открыла ни на первом круге, ни на втором, ни на четвёртом. Коробка стояла у кабины и ехала с ней через весь город. На скотче чёрным маркером было выведено крупно: «Вагоновожатой одиннадцатого маршрута. Не кантовать». На конечной Флора наливала себе чай из термоса и смотрела на эту надпись.
Смена кончилась в три. Флора загнала вагон в депо, подхватила коробку и пошла в комнату отдыха. Не успела снять куртку, как в дверях появился невысокий круглый мужчина в вязаной жилетке, с кружкой в руке. Флора узнала его по голосу раньше, чем по лицу.
— Ну, — сказал диспетчер. — Открывай. Мне про твою коробку уже три человека с линии рассказали. Я из-за неё с обеда график не вижу.
Он вытащил из кармана жилетки канцелярский нож, протянул ей рукояткой вперёд и сел на продавленный диван.
Флора разрезала скотч. Внутри, обёрнутая в два слоя упаковочной плёнки с пузырьками, лежала доска, длиной в метр с лишним и шириной сантиметров в шестьдесят. Флора сняла плёнку и положила доску на стол.
Это был её маршрут.
Весь, от депо до конечной у «Водоканала». Собранный из обрезков мебельных плит, тех самых, из которых делают кухни и шкафы-купе. Каждая остановка была квадратиком своего цвета: «Почтамт» из светлого ясеня, «Рынок» из тёмного венге, «Кирпичный переулок» из красноватой вишни, а «Сиреневый бульвар» из плиты бледно-лилового цвета, которую, наверное, кто-то когда-то заказал для детской и потом передумал. Между квадратиками бежали рельсы, две тонкие блестящие полоски из алюминиевого профиля, по которому ходят двери шкафов-купе. На «Стадионе» лежал маленький мяч, круглая мебельная ручка, выкрашенная белым с чёрными пятиугольниками. На «Рынке» стояли крошечные ящики с ягодами из бусин. В скверике у «Сиреневого бульвара» росли деревья из обрезков зелёной кромки, а через сквер, по прямой, через газон, бежал человечек в сине-оранжевом шарфе. Шарф был сделан из той же кромки, тонкой полоской, и развевался за ним почти горизонтально.
А у остановки стоял трамвай. Красно-кремовый, из фасадных обрезков. Задняя дверь у него была открыта.
— Ты глянь, — сказал диспетчер, вставая с дивана. — Ты глянь, что делает.
В окошке кабины трамвая сидела крошечная фигурка в синей форменной куртке. Рядом с ней стоял термос, размером с рисовое зёрнышко. А в салоне, если нагнуться, можно было разглядеть пассажиров. Фигурку в лиловом берете из капельки краски. Фигурку в кепке, с белой точкой блокнота в руке. Фигурку с чем-то длинным за спиной, вроде гитары. И фигурку в брезентовой куртке, которая держала заднюю дверь локтем.
Флора перевернула доску. На обратной стороне, на светлом картоне, которым была заклеена изнанка, карандашом, мелким аккуратным почерком человека, который привык писать размеры на стенках шкафов, было написано:
«Флора Назаровна. Фамилию подсмотрел на табличке в кабине, извините. Я посчитал. Пятнадцать секунд, пять дней в неделю, сорок девять недель в году, четыре года. Получается четыре часа и пять минут. Столько вы меня ждали. За эти четыре года я не опоздал ни к одному заказчику, а у нас за опоздание снимают звезду, так что без вас у меня была бы одна звезда, и та из жалости. Две недели я собирал три кухни в посёлке за рекой, жил там в бытовке и по вечерам делал вот это. Обрезки мне отдали заказчики. Спасибо говорить на бегу неудобно, а не бегом у меня до сегодняшнего дня не получалось. Будильник у меня есть. Совести у него нет. Трифон Перепечин, сборка мебели. Петли на обороте, вешать на два самореза, шестёрки, длиной не меньше пятидесяти».
Флора прочитала это дважды. Диспетчер стоял рядом и читал через её плечо, шевеля усами.
— Четыре часа пять минут, — сказал он наконец. — Это он мне, получается, четыре часа графика сорвал.
Флора ничего не ответила.
Диспетчер постоял ещё. Потом поставил кружку на стол, рядом с крошечным «Почтамтом», и сказал совсем другим голосом, без всякой кофемолки:
— А стулья он чинит, не знаешь? У меня в диспетчерской кресло восемь лет скрипит. Я уже под него подкладываю «Справочник путейца».
Доску Флора увезла домой на такси, впервые за двадцать лет, потому что в трамвае её было бы жалко.
Муж осмотрел подарок молча и долго, как осматривал новый лифт перед сдачей. Провёл пальцем по рельсам. Нагнулся к крошечной фигурке в кабине, разглядел термос и думку на кресле, хмыкнул. Потом сходил за дрелью и уровнем, отмерил, просверлил, вкрутил два самореза, шестёрки, длиной пятьдесят, и повесил маршрут в прихожей, напротив зеркала.
— Крепёж правильный, — сказал он, отступив на шаг. — Видно, что человек понимает.
Поставил чайник и спросил, как спрашивал каждый вечер четыре года:
— Ну? Добежал твой нападающий?
— Дошёл, — сказала Флора. — Пешком. Раньше трамвая.
— Ого, — сказал муж с уважением. — Это ему, наверное, тяжелее всего далось.
На следующий день в семь сорок две одиннадцатый подошёл к «Сиреневому бульвару». Флора открыла двери, глянула в зеркало. От торца девятиэтажки через сквер, по прямой, через газон бежал длинный худой человек в распахнутой куртке. За ним летел сине-оранжевый шарф. В рюкзаке гремело. В руке был бутерброд.
— Время пошло, — сказал старик в кепке.
— Колбаса, — сказал студент. — Среда же.
Трифон влетел на заднюю площадку на двенадцатой секунде. Флора закрыла двери. По рации захрипело:
— Сто сорок шестой. Сиреневый, плюс пятнадцать.
Пауза.
— Внёс в график, — сказал диспетчер. — И передай своему нападающему: в четверг после шести пусть зайдёт в депо. Кресло само себя не починит.
Флора посмотрела в зеркало. С задней площадки ей махали. На этот раз бутербродом и большим пальцем сразу.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
