В 1883 году, в одно воскресенье, рано утром из дверей мануфактурного магазина в Саутси вышел шестнадцатилетний подмастерье. Завтракать он не стал. Впереди было семнадцать миль, почти тридцать километров, по дорогам Гэмпшира и Западного Сассекса, до усадьбы Ап-Парк, где служила экономкой его мать.
Когда он добрался до Хартинг-Хилла, по склону от деревенской церкви как раз поднималась процессия: слуги Ап-Парка возвращались со службы, и среди них маленькая женщина в чёрном. Из папоротника на высоком откосе, между буками, вдруг выглянул её младший сын, бледный, усталый, но с весёлым видом.
— Ку-ку, мамочка! — крикнул он.
Позже он сам вспоминал эту сцену и называл себя «фальшивым шиллингом», который опять вернулся домой. Звали подмастерья Берти Уэллс. Через двенадцать лет выйдет его «Машина времени», и мир узнает его как Герберта Уэллса. Но в то воскресенье он пришёл сказать матери только одно: суконщиком он больше не будет, что бы ни случилось.
Чтобы понять, откуда у мальчика взялась такая решимость, надо вернуться в городок Бромли в графстве Кент, на Хай-стрит, в маленькую лавку, над витриной которой стояла фигурка Атласа. Держал он не земной шар, а лампу. Поэтому дом и звали Атлас-хаус.
Родители Берти познакомились в том самом Ап-Парке. Джозеф Уэллс был там садовником, Сара Нил служила горничной. Когда Джозеф получил небольшое наследство, около сотни фунтов, он выкупил у двоюродного брата неудачную посудную лавку в Бромли и зажил своим домом. Осенью 1855 года Сара записала в дневнике: «Весь день ни одного покупателя». И через несколько дней: «Как грустно, когда тебя обманывает родня. Им достались наши деньги, а нам их старый товар».
Лавка не приносила дохода ни тогда, ни потом. Торговали фарфором и посудой, а ещё крикетными принадлежностями. Настоящие деньги в дом приносил крикет. Джозеф Уэллс был профессиональным игроком, подающим в команде графства Кент, и в 1862 году стал первым боулером в истории первоклассного крикета, который выбил четырёх отбивающих четырьмя подачами подряд. Платили за такую игру нерегулярно: часто из добровольных сборов после матча. Ещё отец ходил подавать мячи джентльменам в местные клубы и школы.
21 сентября 1866 года в Атлас-хаусе родился четвёртый, последний ребёнок. Мальчика назвали Гербертом Джорджем, а дома звали просто Берти. Семья жила бедно: кухня в полуподвале, тесный задний двор, на котором соседские кошки делили единственную клумбу. Во дворе отец умудрился вырастить виноградную лозу, которая уходила корнями прямо в кирпичную кладку. Эта лоза ещё сыграет свою роль.
Судьбу мальчика решил случай на крикетном поле. Ему было между семью и восемью, шёл 1874 год. Берти играл у палатки, где вели счёт матча. Мимо проходил «молодой Саттон», взрослый сын хозяина трактира «Колокол». Он по-дружески подхватил мальчика и подбросил в воздух.
— Ты чей, малыш? — спросил Саттон.
Берти заёрзал, Саттон не удержал его, и мальчик упал голенью прямо на колышек палатки. Кость сломалась.
Ногу тогда просто туго прибинтовывали к шинам. Колено и лодыжка страшно распухли. Зато на несколько недель мальчик стал главным человеком в доме. Он восседал на диване в гостиной, а миссис Саттон, мать виновника, посылала ему с извинениями желе, фрукты, студень и курицу. Можно было требовать что угодно: бумагу, карандаши, игрушки. И прежде всего книги.
Читать Берти только-только научился по-настоящему. И тут отец стал почти каждый день ходить в Литературный институт на Рыночной площади и приносить сыну одну-две книги. Ещё книги присылала миссис Саттон. Новая книга лежала на диване всегда.
Потом Уэллс вспоминал, что глотал их так быстро, что не запоминал ни названий, ни авторов. Двухтомник о странах мира с гравюрами уносил его в Тибет, Китай, Скалистые горы и бразильские леса. Он охотился на китов и шёл по дрейфующим льдам с эскимосами. «Естественная история» Вуда была полна захватывающих и жутких фактов. Мальчик так боялся гориллы с одной картинки, что по вечерам она будто бы выходила из книги и бесшумно ходила за ним по дому. Любимым её местом была площадка между этажами. Берти проходил мимо, насвистывая, а потом со всех ног нёсся вверх по лестнице.
Из другой книги он узнал, как далеко от Земли находятся звёзды. А разглядывая картинки в той же «Естественной истории», заметил странное сходство между кошкой, тигром и львом, чуть меньшее между ними и гиеной, собакой, медведем. Много лет спустя он назовёт эти детские догадки «смутными предчувствиями эволюции».
Родители смотрели на чтение с подозрением. Оба сомневались, полезно ли ребёнку столько сидеть над книгами, и как только нога зажила, стали его от этого отучать. Было поздно. Когда Берти снова встал на ногу, привычка к чтению держала его крепко.
Через шестьдесят лет, в «Опыте автобиографии», Уэллс написал об этом так: «Вероятно, я жив сегодня и пишу эту автобиографию, а не стал измотанным, уволенным и давно умершим приказчиком, потому что мне сломали ногу».
В том же 1874 году Берти отдали в «Коммерческую академию» мистера Томаса Морли. Громкое название носила маленькая частная школа, где главным считалось писать каллиграфическим почерком и считать так, как считают в лавке. Мальчик учился охотно и окончил курс с похвальными свидетельствами по бухгалтерии.
А осенью 1877 года случилось второе происшествие, которое Уэллс потом тоже причислял к своим удачам. В одно октябрьское воскресенье отец решил как следует подрезать виноградную лозу во дворе. Чтобы дотянуться до самых верхних побегов, он поставил лестницу на скамейку. Когда семья вернулась из церкви, Джозеф лежал во дворе и стонал. Соседи, портной Купер и галантерейщик Мандей, помогли занести его наверх. Перелом бедра был открытым.
К концу года стало ясно, что отец останется тяжело хромым на всю жизнь. С крикетом было покончено: ни матчей, ни подач для джентльменов, ни места тренера в школах. Вместе с крикетом кончились и деньги. Два года в Атлас-хаусе жили совсем туго. На ужин хлеб с сыром, на завтрак по половинке селёдки на каждого, днём в рагу всё больше картошки и всё меньше мяса. Счёт за учёбу у мистера Морли не оплачивали год. Старший брат Фрэнк приехал на побывку и дал матери полсоверена, чтобы купить Берти ботинки. Мать расплакалась. Мальчик рос быстро и становился всё худее.
В 1880 году спасение пришло оттуда же, откуда когда-то пришла сама семья. Хозяйка Ап-Парка, мисс Фезерстонхо, у которой Сара когда-то служила, не могла справиться со слугами и расходами и вспомнила о своей верной горничной. Сара Уэллс стала экономкой большой усадьбы в Западном Сассексе. Надела кружевной чепец, кружевной передник и чёрное шёлковое платье. Одним из условий службы было то, что мужу и детям жить с ней в усадьбе не положено. Отец остался один в Бромли.
Сыновей мать видела только в одной профессии. Фрэнк уже отслужил своё учеником у суконщика, Фредди тоже. Для Сары Уэллс не было в мире положения почётнее, чем стоять в чёрном сюртуке за прилавком мануфактурной лавки. Теперь очередь дошла до младшего.
Позже Уэллс подвёл итог этим годам одной фразой: от жизни за прилавком суконщика его спасли «две сломанные ноги, сначала моя, потом отцовская». Не сломай Джозеф бедро, мать осталась бы дома, Берти пошёл бы учеником в какую-нибудь лавку в Бромли, как братья, и не стал бы сопротивляться. Всё казалось бы естественным и неизбежным.
Первая попытка «дать сыну старт в жизни», как это называл сам Уэллс, случилась летом 1880 года. Ему было тринадцать. Мать отправила его на пробу к господам Роджерсу и Деньеру, суконщикам в Виндзоре, напротив королевского замка. Дортуар на восемь или десять коек, подвальная столовая при голых газовых рожках. Мальчика посадили на высокий табурет в кассу: принимать деньги, давать сдачу, записывать суммы, штамповать квитанции. Подъём в половине восьмого, пыль, мытьё окон, хлеб с маслом на завтрак, а отбой в половине одиннадцатого.
Работник из Берти получился никудышный. Пыль он вытирал отвратительно, а когда получалось, не вытирал вовсе. В кассовую конторку прятал книги или решал задачи из потрёпанной «Алгебры» Тодхантера. Сдачу давал рассеянно и часто неправильно. К вечеру касса никогда не сходилась с записями. Однажды мальчика чуть не обвинили в воровстве, и только дядя, который жил неподалёку, твёрдо за него заступился. Через пару месяцев хозяева объявили, что суконщика из него не выйдет. По их словам, он был «недостаточно утончён».
Вторая попытка вышла ещё короче. Родственник по имени Уильямс, которого в семье звали дядей, получил место директора маленькой начальной школы в Уки, в Сомерсете, и позвал Берти к себе помощником учителя. В те годы в школах многое преподавали сами старшие ученики, почти ровесники младших. Берти учил ребятишек датам, таблицам мер и весов, чтению и счёту. Иные мальчишки были с него ростом и покрепче, и порядок приходилось держать силой. Но впервые в жизни ему было интересно работать. Стоять перед классом оказалось куда приятнее, чем сидеть в кассе.
Через два-три месяца всё рухнуло. Выяснилось, что учительская квалификация дяди, полученная когда-то на Ямайке, английским требованиям не отвечает, а в заявлении на должность он кое о чём умолчал. Дядю уволили, и четырнадцатилетний племянник снова остался без места.
Мать не знала, что с ним делать, и испросила у хозяйки позволения приютить сына в Ап-Парке.
Для мальчика из Атлас-хауса это был другой мир. Большой дом конца XVII века на холме над долиной, парк, картины, белые панели в комнате экономки. Зимой усадьбу завалило снегом, и почти две недели никто не мог ни уехать, ни приехать. Берти не растерялся. Он стал выпускать ежедневную шуточную газету «Ап-Паркский паникёр», писал её на кухонной обёрточной бумаге, а в комнате экономки смастерил миниатюрный театр и давал горничным представления теней.
Когда погода не пускала гулять, он рылся на чердаке рядом со своей спальней, куда годами сносили старые вещи. Нашёл там ящик, набитый непонятными латунными деталями. Методом проб и ошибок он свинтил их вместе, и у него в руках оказался телескоп на треноге. Днём тот показывал всё вверх ногами, но ночью это было уже неважно. Однажды мать услышала, как у сына открылось окно, и застала его среди ночи у распахнутой рамы: он разглядывал кратеры на Луне. Мать сказала, что он простудится насмерть. Ему тогда это казалось сущей мелочью.
Главным богатством Ап-Парка была библиотека. Прежний хозяин, сэр Гарри Фезерстонхо, был вольнодумцем, и в комнатах внизу стояли смелые, просветительские книги. Сыну экономки разрешили брать их к себе. Он подтягивал свой хромой французский по ясной прозе Вольтера, читал «Ватека» и «Расселаса», проглотил неурезанное издание «Путешествий Гулливера». Мальчику, которому дома сомневались, полезно ли столько читать, досталась целая библиотека старинного поместья.
Третий «старт» случился в начале 1881 года в Мидхерсте, маленьком городке в трёх часах ходьбы от Ап-Парка, где когда-то жили дед и бабка Берти. Мать решила сделать из него аптекаря. Около месяца он провёл среди аккуратных ящичков с позолоченными надписями в аптеке мистера Коуэпа. Скатал несколько десятков пилюль, научился продавать патентованные микстуры, протирал бутыли с цветной водой и бюст Ганемана над гомеопатическими средствами. На этот раз им были довольны. Но будущему аптекарю полагалось читать рецепты, а значит, знать латынь, и его отправили на уроки к директору местной грамматической школы, Горацию Байятту.
За четыре-пять уроков ученик прошёл большую часть латинского учебника, на который у местных фермерских сыновей уходил год. Байятт был поражён. А сам Берти, прикинув, сколько стоит учёба на провизора, понял, что матери эти деньги не по силам, и сам отказался от аптеки. Пока мать искала ему новое место, он жил пансионером у Байятта. Тот дал ему учебники по физиологии и физической географии, и выяснилось, что мальчик прекрасно учится по книге без всякого класса.
Место мать нашла. Управляющий делами мисс Фезерстонхо, влиятельный в Портсмуте человек, порекомендовал ей мистера Эдвина Хайда, владельца «Мануфактурного магазина Саутси». На Пасху Берти узнал, что снова идёт в суконщики. Он пытался возражать, мать плакала и умоляла. Он пообещал быть хорошим мальчиком и постараться.
Ему ещё не было пятнадцати. Контракт подписали на четыре года, и за обучение мать должна была заплатить хозяину пятьдесят фунтов. Когда его оставили одного в дортуаре, он облокотился на подоконник и смотрел в узкий переулок, на трактир на углу, на глухой тупик внизу и полоску неба над крышами. Позже он писал, что в ту минуту не видел ни в себе, ни в мире ни малейшего намёка на спасение.
Хайд по тем временам был хорошим хозяином: светлая столовая, в дортуаре у каждого своя выгородка с комодом и зеркалом, даже читальня на несколько сот книг. И всё равно эти два года Уэллс потом называл самыми несчастными и безнадёжными в жизни.
День начинался в семь. Кто-нибудь из приказчиков проходил по дортуару и на обратном пути сдёргивал одеяла с тех, кто ещё лежал. Ученики натягивали старые костюмы, заправляя ночные рубашки в брюки, и через четверть часа уже были в магазине: мыть окна, снимать чехлы с товара, вытирать пыль. В восемь бегом наверх к умывальникам, в половине девятого хлеб с маслом, и снова вниз. Тринадцать часов в день, только по средам магазин закрывался в пять.
Берти определили в отдел хлопчатобумажных товаров: рулоны ситца и фланели, тяжёлые штуки кретона, которые надо таскать по узкой складной лесенке. Самое мучительное были кружевные занавески. Младший ученик держал их развёрнутыми, пока приказчик расхваливал товар даме, а куча перебранных занавесок росла и росла. Перед закрытием всё это предстояло аккуратно сложить обратно. После ухода последнего покупателя ученики разбрасывали по полу мокрые опилки из вёдер и тут же сметали их. Это был последний обряд дня.
Над отделом царил старший приказчик, мистер Джон Кей, статный, с военной выправкой и холёными усами. Он видел всё. Посреди магазина то и дело звучал его голос:
— Уэллс? Что делает Уэллс? Где этот мальчишка?
— Здесь, сэр, — отзывался Берти, который пять минут назад был невидим. — Я как раз разбирал полотно.
Кей отвечал только брезгливым «Эээх». Под это «Эээх» и прошли два года.
Книга у мальчика была в кармане почти всегда. Он пытался читать её за стопкой ситца, когда думал, что его не видно, вместо того чтобы расчёсывать шерстяные одеяла для витрины. Латынь стала для него знаком свободы. Когда на втором году пришёл новый ученик, простоватый парень с присказкой «О-о-о» и вихром на затылке, Берти его запомнил. Через двадцать с лишним лет из этого паренька вырастет герой романа «Киппс».
А в голове всё громче звучала одна мысль. Позже Уэллс сравнивал её со словом Божьим, которое приходило к пророкам: «Уходи из этого ремесла, пока не поздно. Любой ценой уходи».
Он поговорил с братом Фрэнком, тот спросил только: «А что ещё ты умеешь?» Тогда Берти написал в Мидхерст, Байятту. Не нужны ли школе младшие учителя? Нельзя ли ему пригодиться?
Байятт ответил, что пригодиться можно. И предложил место ученика-помощника: двадцать фунтов в год, а через год сорок. Он хорошо помнил, как этот мальчишка управлялся с учебниками.
Дома разразилась буря. Из пятидесяти фунтов за обучение мать уже заплатила сорок. Она плакала и просила «попробовать ещё раз», ведь Фредди же пробует. Отец сначала поддержал сына, потом передумал. Точного порядка событий Уэллс позже уже не помнил, но развязку ускорила очередная стычка в магазине, из-за которой дело должно было дойти до самого хозяина. Тогда Берти и отправился в то воскресное утро пешком в Ап-Парк.
Контракт расторгли. Мистер Хайд попросил его остаться хотя бы на летнюю распродажу, когда в магазине нужны любые руки. Всего четыре недели. Берти отказался наотрез. Учебный год в Мидхерсте начинался только в сентябре, но он чувствовал, что отстал от сверстников из хороших школ на два года, и каждый месяц был на счету.
Мидхерст он потом вспоминал только солнечным. Жил над кондитерской лавкой рядом с гостиницей «Ангел», у миссис Уолтон, маленькой энергичной женщины в очках. Платил ей двенадцать шиллингов в неделю, и она его сытно кормила: рагу, заварной крем, черничное и ежевичное варенье. По словам Уэллса, это были первые трапезы в его жизни, которые он вспоминал с удовольствием. На стене у него висело расписание, где у каждой минуты было своё дело. Днём он вёл уроки у младших, а вечерами Байятт сажал его в пустом классе с учебником по очередному предмету и занимался своей перепиской. В мае были экзамены. За каждую высшую оценку ученика директор получал от министерства премию, и Берти принёс их целую россыпь.
Результат оказался таким громким, что его, как он сам выразился, «вынесло из Мидхерста». Департамент образования рассылал лучшим экзаменуемым синий бланк: бесплатное место в Нормальной школе науки в Южном Кенсингтоне, стипендия гинея в неделю и билет второго класса до Лондона. Он заполнил бланк тайком, с замиранием сердца. И его приняли на курс биологии к профессору Томасу Гексли. К тому самому Гексли, другу и защитнику Дарвина, чьё имя знал весь мир.
Осенью 1884 года восемнадцатилетний Уэллс прошёл через Кенсингтонские сады, расписался у входа в краснокирпичное здание и поднялся на лифте в биологическую лабораторию. Этот день он считал одним из великих в своей жизни. Всё, что раньше было строчками в учебниках, оказалось рядом: микроскопы, препараты, скелеты.
Гексли, каким его запомнил студент, был старик с жёлтым квадратным лицом, маленькими блестящими карими глазами под тяжёлыми седыми бровями и седой гривой, зачёсанной назад. Читал спокойно и твёрдо, поворачивался к доске набросать схему и всякий раз брезгливо стряхивал мел с пальцев. Студентам рассказывали, что раньше Дарвин иногда проходил в аудиторию из музея через занавес за последними рядами и слушал, пока друг не закончит.
«Год в классе Гексли был, вне всякого сомнения, самым образовательным годом моей жизни», напишет Уэллс полвека спустя. На экзамене по зоологии он оказался одним из трёх студентов, получивших первый класс.
При этом он голодал. Гинея в неделю казалась приличными деньгами, но после платы за комнату и завтраки на обеды оставался шиллинг-другой. Стипендию давали по средам, и к понедельнику деньги часто кончались. Тогда он не ел ничего девять часов, от завтрака до вечернего чая у хозяйки. Товарищ по курсу, Дженнингс, заметил, что Уэллс худеет на глазах, и почти силой затащил его в трактир: мясо, два гарнира, стакан пива, пудинг с вареньем и кусок сыра. Повторить угощение Уэллс не позволил из гордости.
Дальше пошло хуже. Физика мучила, геология не увлекала вовсе. Уэллс, по собственному признанию, стал отъявленным бунтарём, и летом 1887 года провалил выпускной экзамен по геологии. Стипендия кончилась. «Что же теперь со мной будет?» спрашивал себя двадцатилетний неудачник.
Были ещё годы скитаний. Учительство в захудалой частной школе в Уэльсе, где в футбольной свалке костлявый ученик сбил его с ног и повредил ему почку, а потом открылось кровохарканье. Почти четыре месяца он отлёживался в Ап-Парке, в комнате рядом с материнской, читал и писал запоем, а потом сжёг почти всё написанное. Потом школа Хенли-хаус в Лондоне, где среди его учеников был маленький Алан Милн, будущий автор «Винни-Пуха». В 1890 году Уэллс всё-таки получил степень бакалавра наук Лондонского университета с отличием первого класса по зоологии. В 1893 году вышел его первый труд, двухтомный «Учебник биологии», и в том же году он начал зарабатывать журналистикой.
А идея, которая его прославит, была с ним давно. Ещё студентом, в 1888 году, он напечатал в студенческом «Журнале научных школ» повесть «Хронические аргонавты» о путешественнике во времени, но бросил её после трёх выпусков: не смог продолжать. Потом сам признавал, что написано было вычурно и неуклюже. Через несколько лет он достал из старого журнала своё «сокровище», как он это называл, и переписал заново. Главное, что он понял за эти годы: чем невероятнее история, тем обыкновеннее должна быть обстановка. Поэтому путешественник во времени у него живёт в уютном доме и рассказывает о будущем друзьям после ужина.
Поэт и редактор Уильям Хенли взял повесть для своего нового журнала «Нью ревью» и заплатил за неё сто фунтов. «Сто фунтов!» с восторгом вспоминал Уэллс. В 1895 году «Машина времени» вышла отдельной книгой у издателя Хайнемана. Автору было двадцать восемь лет.
Если пройти этот путь с начала, он складывается в странную цепочку. Сломанная голень у крикетной палатки и книги, которые отец носил из Литературного института. Сломанное бедро отца, из-за которого мать ушла в экономки. Касса в Виндзоре, где никогда не сходились деньги. Чердак с телескопом и библиотека вольнодумца. Тринадцать часов среди ситца и кружевных занавесок. Семнадцать миль пешком в воскресное утро.
И машина, которая умеет двигаться по времени в любую сторону, придуманная человеком, который однажды сам свернул со своей дороги и не вернулся за прилавок.
