12 декабря 1823 года, на следующий день после приезда в Париж, двенадцатилетнего мальчика привели в кабинет директора консерватории. С ним были отец и Себастьен Эрар, знаменитый фортепианный мастер, с которым Листы успели подружиться в первые же часы в Париже. Мальчика в Вене уже называли маленьким чудом, газеты писали о нём с восторгом, и в Париж ехали ради одного: учиться в лучшей консерватории Европы.
Директор, Луиджи Керубини, говорил сухо и вежливо. Правила есть правила. Иностранцев в консерваторию не принимают. Даже таких.
Мальчика звали Франц Лист. Через двенадцать лет он описал эту минуту сам:
«Нас уже предупреждали, что с моим поступлением в консерваторию будут трудности, но о правиле, которое безоговорочно запрещает иностранцам посещать занятия учеников, мы не знали. Господин Керубини сразу же нам его объявил. Какой удар грома! Я задрожал всем телом. Мне казалось, что всё потеряно, даже честь, и что у меня больше не осталось никакой надежды. Мои жалобы и стоны не прекращались. Отец и все, кто нас приютил, напрасно пытались меня утешить. Рана была слишком глубокой: она кровоточила ещё долго».
Ирония была в том, что сам Керубини был итальянцем. Биографы давно замечают, что иностранцы в консерватории тогда всё-таки учились, так что рассказ Листа выставляет директора в слишком тёмном свете. Биограф Листа Алан Уокер нашёл объяснение скучнее: запрет появился за несколько недель до их визита, по просьбе самих преподавателей фортепиано, которых завалили заявлениями. Мальчик просто пришёл не вовремя.
Но для двенадцатилетнего это не имело никакого значения. Его не взяли. А ведь ради этого кабинета отец оставил службу, выпросив отпуск без жалованья, и увёз семью через пол-Европы.
Сын счетовода овец
Франц родился 22 октября 1811 года в деревне Доборьян, по-немецки Райдинг, в комитате Шопрон Венгерского королевства. Сейчас это Австрия, земля Бургенланд. Родным языком в семье был немецкий, и венгерский Лист так толком и не выучил, хотя всю жизнь называл себя венгром.
Деревня принадлежала князьям Эстергази, одной из самых богатых семей империи. Отец мальчика, Адам Лист, служил у князя чиновником. Должность у него была совсем не музыкальная: в бумагах он значился счетоводом овчарни. Под его присмотром было, по разным подсчётам, около пятидесяти тысяч княжеских овец.
А мечтал Адам совсем о другом. Подростком он играл на виолончели в летнем оркестре Эстергази, которым руководил сам Йозеф Гайдн. Играл он и на фортепиано, и на гитаре, и на флейте. Позже, служа в Айзенштадте, при княжеской резиденции, он в свободное от работы время снова сидел в оркестре и видел вблизи музыкантов, приезжавших к князю. Среди них были Керубини и Бетховен. Портрет Бетховена висел у Адама дома.
В юности он даже успел побывать послушником у францисканцев, но через два года его отпустили «по причине непостоянного и переменчивого нрава». Монахов он всё равно любил, часто к ним ездил и сына назвал Францем, в честь святого Франциска.
Мать, Анна Лагер, была дочерью пекаря из австрийского Кремса. Сиротой она осталась в детстве, девушкой работала горничной в Вене. С Адамом познакомилась летом 1810 года, в январе 1811-го они поженились, а в октябре родился Франц. Других детей у них не было.
Мальчик рос болезненным, и выходить его родители не особенно надеялись. Зато слух у него обнаружился рано. Шести лет от роду он услышал, как отец играет фортепианный концерт Фердинанда Риса, а потом пропел одну из его тем по памяти. Адам понял всё сразу.
С этого дня он занимался с сыном каждый день. За двадцать два месяца мальчик освоил большой репертуар: Моцарт, Бах, Клементи, Гуммель. В церкви его учили пению, местный органист показывал орган. По деревням Венгрии тогда ходили цыганские оркестры, и маленький Франц слушал их, открыв рот. Эту музыку он потом вспомнит в своих рапсодиях.
Больше всего поражало, как он импровизирует. Посади за инструмент, дай тему, и девятилетний ребёнок сочинял на неё вариации прямо на ходу.
Адам знал, чего стоит такой дар. Его собственный талант пропал в конторских книгах, среди отчётов об овечьей шерсти. Для сына он хотел другого. Только денег на другое у счетовода овчарни не было.
Концерт, после которого скинулись графы
Осенью 1820 года отец впервые вывел сына к публике. Концерт давали в соседнем городке Шопрон, по-немецки Эденбург, в зале местного казино. Девятилетний Франц сыграл концерт Риса и импровизировал на популярные мелодии.
Успех был такой, что Адам тут же устроил второй концерт, посерьёзнее. 26 ноября 1820 года мальчик играл в Пресбурге, нынешней Братиславе, во дворце графа Михаэля Эстергази. Слушали его венгерские магнаты, люди с огромными состояниями и вкусом к музыке. Газета «Прессбургер цайтунг» 28 ноября написала, что его игра «выше всякого восхищения и оправдывает самые высокие надежды».
Несколько графов, среди них Амаде, Сапари и сам Михаэль Эстергази, решили не ограничиваться аплодисментами. Они сложились и назначили мальчику стипендию: шестьсот гульденов в год на шесть лет. Деньги шли на учёбу за границей.
Звучало щедро. На деле, если верить подсчётам историков, жизнь семьи в Вене стоила от тысячи трёхсот до полутора тысяч гульденов в год. Графской стипендии хватало меньше чем на половину.
Бледный мальчик у Черни
Учителя Адам присмотрел заранее. Сначала думал о Гуммеле в Веймаре, но тот брал слишком дорого. Тогда отец повёз сына в Вену, к Карлу Черни. Черни когда-то сам учился у Бетховена, а теперь был самым известным фортепианным педагогом города, и учеников у него было столько, что свободных часов не оставалось.
Первую встречу Черни через много лет описал в своих воспоминаниях:
«Однажды утром ко мне пришёл человек с маленьким мальчиком лет восьми и попросил позволить мальчику что-нибудь сыграть на фортепиано. Это был бледный, болезненного вида ребёнок, который за игрой раскачивался на табурете, как пьяный, так что я не раз думал, что он упадёт на пол. Играл он совершенно неровно, неряшливо, путано и так плохо представлял себе аппликатуру, что бросал пальцы по клавиатуре как придётся. И всё же я был поражён талантом, которым его наделила природа».
Черни дал ему сыграть с листа незнакомую вещь. Мальчик сыграл, «как чистый самородок». Именно поэтому, писал учитель, было видно, что пианиста из него сделала сама природа.
Весной 1822 года Адам добился у князя Николая Эстергази отпуска без сохранения жалованья и перевёз семью в Вену. Днём у Черни всё было расписано, поэтому он стал заниматься с Францем по вечерам, у себя дома. Платы не взял.
Теорию мальчику преподавал Антонио Сальери, придворный капельмейстер, учитель Бетховена и Шуберта. Контрапункт, чтение партитур во всех ключах. Сальери тоже отказался от денег. 25 августа 1822 года он написал князю Николаю Эстергази: «После того как я случайно услышал мальчика Франческо Листа, прелюдирующего и играющего с листа на фортепиано, я был так поражён, что мне казалось, будто всё это я вижу во сне».
Черни занимался с ним жёстко. Гаммы и арпеджио во всех мыслимых сочетаниях, «Градус ад Парнассум» Клементи, собственные упражнения учителя на беглость. Каждую вещь надо было выучить быстро и сыграть наизусть. Мальчик, который ещё недавно швырял пальцы по клавишам наугад, через несколько месяцев играл гаммы, как писал Черни, «с мастерской беглостью».
— Никогда прежде у меня не было такого усердного, талантливого и прилежного ученика, — вспоминал потом Черни.
В одиннадцать лет Лист впервые попал в печать. Венский издатель Антон Диабелли заказал вариации на свой вальс пятидесяти композиторам, жившим тогда в Австрии. Среди них были Шуберт и Черни. Самый младший участник сборника значился в нём как «мальчик одиннадцати лет».
1 декабря 1822 года Черни наконец разрешил вывести ученика на венскую сцену. Франц сыграл концерт Гуммеля ля минор и свободную фантазию. Газетный рецензент написал, что игра мальчика граничит с невероятным, и назвал его маленьким Гераклом, будто «упавшим с облаков».
Весной 1823 года Черни, дружившего с Бетховеном, попросили устроить Листам визит к мастеру. В разговорных тетрадях глухого композитора сохранились записи той встречи: его приглашали на прощальный концерт мальчика 13 апреля и просили дать тему для импровизации. Потом родилась легенда, что Бетховен поднялся на сцену и поцеловал ребёнка в лоб, как бы благословляя. По тетрадям выходит, что на концерт он не пришёл. Историки допускают, что поцелуй всё-таки был, только не на сцене, а у Бетховена дома. Сам Лист помнил его всю жизнь.
Отец торопился. Черни считал, что везти мальчика в Париж рано и что Адамом движет прежде всего «денежный интерес». Адам всё равно решился. Отпуск у князя был не бесконечным, стипендии не хватало, а в Париже, центре музыкальной Европы, можно было и учиться, и зарабатывать.
20 сентября 1823 года семья выехала из Вены. Путь Адам проложил через Мюнхен, Аугсбург, Штутгарт и Страсбург, нарочно повторяя маршрут, которым шестьюдесятью годами раньше возил по Европе маленького Моцарта его отец. В каждом городе давали концерты. С дороги Адам написал Черни: «Вместе с женой и сыном целую вам руки с величайшей благодарностью за доброе дело, которое вы сделали для нашего мальчика. Никогда вам не уйти от нашей сердечной признательности».
Рояль в семь октав
В Париж приехали в декабре. Дилижанс останавливался на улице Май, рядом с фабрикой Эрара. С этой семьёй Листы подружились на всю жизнь. Старый Себастьен Эрар подарил мальчику великолепный рояль в семь октав с только что изобретённой механикой двойной репетиции. Она позволяла повторять одну и ту же ноту очень быстро, и такой инструмент открывал возможности, о которых пианисты раньше только мечтали. Лист оказался одним из первых, кто начал их осваивать.
А на следующий день был кабинет Керубини.
После отказа отец не повёз сына домой. Он нанял ему частных учителей: теорию преподавал Антонин Рейха, композицию Фердинандо Паэр, оба из той же консерватории. Уроков фортепиано Лист больше не брал ни у кого и никогда. Черни так и остался его последним учителем.
«Маленький Лиц»
Зато гастролировать без консерватории было можно сколько угодно. В марте 1824 года двенадцатилетний Лист дал первый публичный концерт в Париже, и город сошёл с ума. Французы переделали фамилию на свой лад и звали его «le petit Litz», маленький Лиц. Его наперебой зазывали в аристократические салоны, целовали, баловали, задаривали.
В мае 1824-го отец и сын впервые переплыли Ла-Манш. Жили в Лондоне на Грейт-Мальборо-стрит, в доме, который принадлежал фирме Эрара. 5 июня мальчик выступил в зале «Аргайл-румз», а 21 июня сыграл там концерт Гуммеля си минор. В зале сидели Клементи, Рис, Калькбреннер, самые громкие имена тогдашнего фортепиано. Афиши театра «Друри-Лейн» обещали, что «несравненный мастер Лист» любезно согласился показать свои «неподражаемые силы» на новом рояле Эрара.
Не всё шло гладко. В Манчестере, где он играл в Королевском театре, его, как пишут биографы, затмила другой вундеркинд, совсем крошечная арфистка. Зато вершиной поездки стал приём у короля Георга IV в Виндзорском замке. Лист играл больше двух часов и особенно всех развеселил импровизацией на менуэт из «Дон Жуана».
Через год была вторая поездка в Англию, покороче. На манчестерских афишах значилось, что юному пианисту «всего двенадцать». На самом деле ему было уже тринадцать. Адам не в первый раз убавлял сыну возраст: вундеркинд младше продавался лучше.
А в Париже тем временем готовилась опера. Паэр, учитель композиции, свёл ученика с театральным миром, и четырнадцатилетний Лист написал «Дон Санчо, или Замок любви». Премьера прошла в Парижской опере 17 октября 1825 года, за пять дней до его четырнадцатого дня рождения. Дирижировал Родольф Крейцер, тот самый, которому Бетховен посвятил знаменитую скрипичную сонату. Публика приняла оперу тепло, но спектакль сыграли четыре вечера подряд и сняли. Партитуру много лет считали сгоревшей при пожаре театра, пока в начале XX века её случайно не нашли в библиотеке Оперы.
В 1826 году вышли его «Этюды в двенадцати упражнениях». Скромная ученическая тетрадь, из которой через много лет вырастут «Этюды трансцендентного исполнения», одна из самых трудных фортепианных книг на свете.
Три года подряд отец возил его из города в город почти без передышки. Франция, Англия, Швейцария, снова Франция, снова Англия. В мае 1827-го, в третий приезд в Лондон, он играл концерт Гуммеля ля минор, и старый Клементи на утренней репетиции сидел в глубине зала. Очевидец запомнил, как у Клементи «блестели его яркие тёмные глаза».
Тринадцати-, четырнадцати-, пятнадцатилетний мальчик всё это время жил как маленькая звезда. И чем дальше, тем меньше этому радовался.
«Ты принадлежишь искусству»
Он рос странным подростком. Читал жития святых, знал «О подражании Христу» Фомы Кемпийского. Часами молился. Роль салонной диковинки, которую выводят к гостям после ужина, начинала его мучить. И однажды он сказал отцу, что хочет стать священником.
Адам, который сам когда-то ушёл от францисканцев и сына назвал в честь святого Франциска, благочестие мальчика поначалу поощрял. Но тут воспротивился. Много лет спустя Лист пересказал его ответ своей первой биографине Лине Раман:
— Ты принадлежишь искусству, а не Церкви.
Через сорок лет Лист этот отцовский приговор пересмотрит. Но до этого было ещё очень далеко.
Летом 1827 года, после третьей английской поездки, Адам решил дать себе и сыну передышку на море, в Булони, и там за несколько дней сгорел от тифа, оставив пятнадцатилетнего сына в чужой стране с матерью и долгами.
Уроки с утра до ночи
Мать все годы гастролей жила у сестры в австрийском Граце. Теперь она приехала в Париж, и Франц впервые за три года её увидел. Жить было не на что. Чтобы расплатиться с долгами, он продал свой рояль Эрара, тот самый, подаренный в первый парижский вечер.
Мать и сын сняли квартиру на улице Кокнар, потом перебрались на улицу Монтолон, прямо напротив церкви Сен-Венсан-де-Поль. Концерты вундеркинда кончились вместе с отцом. Шестнадцатилетний Лист стал учителем музыки.
Ученики у него были из аристократических семей, сыновья и дочери французской знати, и жили они по всему Парижу. Он бегал от одного дома к другому с раннего утра до позднего вечера, ел когда придётся и спал когда придётся. Как раз тогда он начал курить и выпивать, и эти привычки остались с ним на всю жизнь.
Среди учениц была Каролина де Сен-Крик, дочь графа, девушка лет шестнадцати-семнадцати. Сначала на уроках сидела её мать. Графиня видела, что происходит между дочерью и учителем, и не мешала. В 1828 году она внезапно тяжело заболела и, умирая, сказала мужу:
— Если она его любит, пусть будет счастлива.
Граф, похоже, не принял эти слова всерьёз.
После похорон уроки ненадолго прервались, потом возобновились. Граф часто бывал в отъезде, и молодые люди говорили часами: о музыке, о стихах, о Боге. Однажды урок затянулся далеко за полночь. Выходя, Лист разбудил привратника и, не зная парижских обычаев, не сунул ему монету за молчание. Привратник доложил хозяину.
В следующий визит граф встретил учителя сам. Спокойно напомнил, кто здесь дочь графа, а кто простой музыкант. Уроки прекращались, в дом ему больше не приходить, дочь больше не видеть. Через пару лет Каролину выдали замуж за человека, которого выбрал отец, и она уехала на юг Франции.
Для семнадцатилетнего Листа это был второй удар за год. Он слёг с тяжёлым нервным срывом. Он перестал выступать так надолго, что по Парижу поползли слухи о его смерти. 23 октября 1828 года газета «Корсар» напечатала некролог: юный Лист скончался.
Покойник в это время сидел дома на улице Монтолон. Накануне ему исполнилось семнадцать.
Здоров он при этом не был. Один журнал прямо писал, что болезнь молодого музыканта связана со смертью отца. Вильгельм фон Ленц, приехавший его навестить, увидел «бледного, измождённого молодого человека». Мать сказала гостю, что Франц музыкой больше не занимается и почти всё время проводит в церкви.
Церковь Сен-Венсан-де-Поль стояла через улицу. Он приходил туда, ложился ничком на каменные плиты пола и молился. Мысль о священстве вернулась с новой силой: он собирался поступать в семинарию. Удержали его вдвоём мать и духовник, аббат Бардэн.
Зато он начал читать. Гюго, Ламартин, Шатобриан, Сент-Бёв, Бальзак. Французский к тому времени стал для него своим языком, на нём он и думал, и писал. Органист той самой церкви напротив, Кретьен Юран, играл на альте прямо во время мессы, обожал Шуберта и заразил этой любовью Листа.
Из оцепенения он выходил медленно. 4 декабря 1830 года он пришёл знакомиться к молодому композитору Гектору Берлиозу, накануне премьеры его «Фантастической симфонии». Берлиоз потом вспоминал: «Я заговорил с ним о „Фаусте“ Гёте, которого он, признался он, не читал и которым вскоре увлёкся не меньше меня». На премьере Лист хлопал так, что его заметил весь зал. Потом он сделал фортепианное переложение этой симфонии. Оно вышло в 1834 году, а оркестровую партитуру напечатали только в 1845-м, так что знаменитую рецензию Роберт Шуман писал именно по нотам Листа.
26 февраля 1832 года он слушал в зале Плейеля первый парижский концерт молодого поляка Фредерика Шопена. Шопен потом посвятит ему свои двенадцать этюдов опус 10.
Но настоящий переворот сделал не пианист.
Четыре струны
Никколо Паганини впервые выступил в Париже весной 1831 года. Лист тогда был в отъезде, в Швейцарии, и услышал его только через год, в апреле 1832-го, на благотворительном концерте в Опере в пользу жертв холеры, охватившей город.
Листу было двадцать. Паганини почти пятьдесят. Худой, мертвенно-бледный скрипач в чёрном вытворял на четырёх струнах то, чего никто в зале не считал возможным. И делал это не ради фокуса: в каждом пассаже была боль.
2 мая 1832 года Лист написал своему ученику Пьеру Вольфу письмо, которое биографы цитируют до сих пор:
«Вот уже две недели мой ум и мои пальцы работают как двое проклятых. Гомер, Библия, Платон, Локк, Байрон, Гюго, Ламартин, Шатобриан, Бетховен, Бах, Гуммель, Моцарт, Вебер, все они вокруг меня. Я изучаю их, размышляю над ними, пожираю их с яростью. Кроме того, я по четыре-пять часов в день занимаюсь упражнениями: терции, сексты, октавы, тремоло, повторение нот, каденции… Ах, только бы не сойти с ума, и ты найдёшь во мне артиста!»
И там же, о самом Паганини:
«Что за человек, что за скрипка, что за артист! Боже, сколько страданий, сколько нищеты, сколько мук в этих четырёх струнах!»
Он поставил себе задачу, которая звучала безумно: сделать с фортепиано то, что Паганини сделал со скрипкой. Бывали дни, когда он занимался по четырнадцать часов. Справедливости ради, биографы замечают, что перестраивать свою технику Лист начал раньше, ещё в тёмные годы 1828–1832-го. Паганини не начал эту работу, а придал ей бешеную скорость.
Первым результатом стала большая фантазия на тему «Колокольчика» из скрипичного концерта Паганини. Потом шесть этюдов по его каприсам. Один из них, «Кампанелла», стал одной из самых узнаваемых фортепианных пьес на свете.
А через несколько лет Европа увидела пианиста, какого до него не было. Он первым стал давать концерты, где весь вечер играл один, без оркестра и приглашённых певцов. Играл наизусть. Разворачивал рояль боком к публике, чтобы зал видел его профиль. Дамы падали в обморок и дрались за его перчатки. Слово «листомания» придумал Генрих Гейне.
Если оглянуться назад, всё это выросло из очень скромных вещей. Из концерта Риса, который шестилетний мальчик пропел, подслушав отца. Из шестисот гульденов, которых не хватало на жизнь. Из вечерних бесплатных уроков у Черни. Из закрытой двери консерватории, в которую не пустили иностранца. Из рояля Эрара, проданного за долги, из некролога живому человеку и из каменных плит церкви на улице Монтолон.
Отец говорил ему, что он принадлежит искусству, а не Церкви. В 1865 году пятидесятитрёхлетний Лист принял малые церковные посвящения и стал аббатом Листом. Спорить с отцом было уже поздно, да и незачем. Сына счетовода овчарни, которого не взяли в Парижскую консерваторию, к тому времени знала вся Европа.
