Семилетний мальчик сидел у патефона и в который раз опускал иглу на одну и ту же пластинку. Энрико Карузо пел арию Канио из «Паяцев», ту самую, что в России знают как «Смейся, паяц». Пластинка кончалась, мальчик ставил её снова. Потом ещё раз. Журнал Time через много лет подсчитал: двадцать семь раз подряд.
Мальчика звали Альфред Арнольд Кокоцца, а дома просто Фредди. Мир узнает его под другим именем: Марио Ланца. И через двадцать с лишним лет после того вечера у патефона он сам сыграет Карузо в кино, а фильм станет главным хитом студии MGM за год.
Но до этого было далеко. Сначала была Южная Филадельфия, дед с грузовиками и учителя, которые не видели в нём ничего хорошего.
Сын солдата и швеи
Фредди родился 31 января 1921 года в Филадельфии. Родители были итальянцами. Отец, Антонио Кокоцца, происходил из Филиньяно в Молизе, мать, Мария Ланца, из городка Токко-да-Казаурия в Абруццо. Ребёнок в семье был один, и много лет спустя Ланца признавался, что в детстве ему часто бывало одиноко. Потому он и мечтал когда-нибудь завести большую семью.
Матери, когда родился сын, шёл девятнадцатый год. Сама она всю жизнь убавляла себе возраст и уверяла, что родила в шестнадцать. Сын эту семейную привычку унаследовал: репортёрам он называл то 1922-й, то 1923-й, то 1924-й год рождения. В 1951 году, когда ему было тридцать, он весело сообщил журналисту New York Times, что ему двадцать девять. «И двадцать девять мне будет ещё как минимум лет десять», — добавил тогда Ланца.
Отец прошёл Первую мировую войну. Домой он вернулся с наградами, но здоровье оставил на фронте: получал пенсию по полной инвалидности и так и остался полуинвалидом. Деньги в семью приносила мать. Она работала швеёй на армейском интендантском складе и уходила на смену рано утром.
Жили в рабочем квартале, в шестикомнатном доме. Недалеко был магазин пластинок, где целыми днями крутили итальянскую оперу. А у отца дома была своя большая коллекция записей великих певцов. Среди любимых голосов Фредди были Карузо, Аурелиано Пертиле и Беньямино Джильи.
«Один из самых больших лодырей»
Школа с Фредди не справлялась. Когда он прославился, журналисты Time отыскали его прежних учителей. Один из них вспоминал ученика Кокоццу как одного из самых больших лодырей, какие только попадали в городские школы.
Поводов хватало. С балкона актового зала Фредди выкрикивал ругательства. Учебники, которые выдавали на класс, он перепродавал одноклассникам.
Сам Ланца потом не отпирался. «Наверное, я был тем ещё паршивцем, — рассказывал он журналу. — Но заводилой был всегда».
Рекламная биография, которую в 1945 году разослало по газетам его концертное агентство, рисует ту же картину, только в выгодном свете. Крепкий, темноволосый, коренастый парень, «босс» школы, игрок школьной команды по американскому футболу, любитель бокса, который бросил ринг, когда вмешалась семья. В клубе тяжелоатлетов Южной Филадельфии, если верить пресс-релизу, он поднимал двести фунтов, это больше девяноста килограммов.
Была у Фредди и беда, о которой никто в школе не знал. Левым глазом он почти не видел. Армейская медкомиссия в декабре 1942 года запишет ему остроту зрения 20/2000, то есть хуже, чем у человека, которого официально считают слепым. Биографы допускают, что отчасти поэтому ему так трудно давались ноты и учебники. Читать с листа Ланца так толком и не научился. Выручал его феноменальный слух: мелодию он запоминал целиком.
В рекламной биографии есть и такая деталь. Про свою страсть к музыке он приятелям не рассказывал. Родители откладывали из скудных денег, чтобы сын мог купить входной билет в оперу, на стоячие места. Ходил он туда один.
Старый баритон велел ждать
Когда Фредди было шестнадцать, выяснилось, что голос у него не просто хороший. Родители договорились, чтобы сына послушал Антонио Скардуццо, баритон, который давно ушёл со сцены.
Скардуццо был поражён. И всё-таки он посоветовал не спешить: с настоящими уроками пения подождать два года.
Ждать Фредди умел плохо. В конце тридцатых он уже пел в любительских оперных постановках, которые ставила в Филадельфии оперная труппа при местной YMCA, а потом Оперная компания «Аполлон». Руководил ими бывший тенор Родольфо Пили. Около 1941 года Фредди спел у него графа дель Фьоре в редкой комической опере братьев Риччи «Криспино и кума». Друг детства Эдди Дурсо вспоминал, что методы Пили парню не нравились: Фредди казалось, что такая учёба только портит голос.
До этого пробовали учить его и на фортепиано. Ничего не вышло.
В 1940 году, в девятнадцать лет, Фредди начал заниматься с Айрин Уильямс, бывшей певицей-сопрано. Уроки шли через день, два года подряд. За это время она разучила с ним двадцать песен и две оперные партии.
Ученик из него был своеобразный. Уильямс вспоминала, что на дневные занятия он являлся едва проснувшимся. Мать к тому времени давно была на работе. А завтрак Фредди отец приносил прямо в постель.
Грузовик деда
Через полтора года уроков терпение кончилось у деда по матери. Дед держал оптовую бакалейную торговлю и грузовики, на которых развозил товар по лавкам итальянского квартала. По его понятиям, взрослому парню пора было зарабатывать, а не петь.
Дед потребовал прекратить уроки и пристроить Фредди к делу. Когда Ланца уже был знаменит, он пересказал журналисту Time, как это решалось дома. «Маме с папой пришлось уступить, — вспоминал он. — Папа сказал: „Слушай, Фред, ну хоть сделай вид“».
Фредди сделал вид. Он сел на дедовский грузовик. Проработал на нём, как потом написал Time, всего неделю и три дня.
А дальше началась история, которую потом пересказывали на все лады.
Рояль для Академии музыки
Самую красивую её версию напечатал в 1945 году пресс-релиз концертного агентства Columbia Concerts. К рекламным биографиям стоит относиться осторожно: в этой же бумаге, например, Ланца назван уроженцем Нью-Йорка, а его мать испанкой из Мадрида, что неправда. Но сцену с роялем там описали так.
Однажды вечером крепкий парень с дедовского грузовика вёз рояль в филадельфийскую Академию музыки. Там должен был играть Бостонский симфонический оркестр, концерт шёл в абонементе «Филадельфийского форума». На обратном пути Фредди остановился у универмага «Уонамейкерс», где по средам во дворе давали бесплатные концерты. Он стоял в грязной рабочей одежде и слушал.
Тут к нему подбежала Айрин Уильямс. Она знала его привычки и нашла его без труда.
«Мистер Хафф всё устроил, — сказала она. — Ты будешь петь для Сергея Кусевицкого. Сегодня. Иди домой и переоденься».
Уильям Хафф руководил «Филадельфийским форумом». Он случайно услышал Фредди на уроке у Уильямс и решил помочь парню пробиться.
Когда концерт кончился, Фредди был в зале уже умытый и причёсанный. Кусевицкий, дирижёр Бостонского симфонического оркестра, сидел у себя в гримёрной без рубашки. Хафф отвёл молодого человека в артистическую напротив и велел петь.
Фредди секунду помедлил. А потом спел то, что знал с детства, со старой отцовской пластинки: «Смейся, паяц».
Кусевицкий выбежал из гримёрной в майке, с полотенцем на плечах, и обнял певца. Журнал Time приводит его слова: «Это великий голос! Поедете со мной в Беркшир».
Беркшир означал Тэнглвуд, летнюю резиденцию Бостонского оркестра, где Кусевицкий каждый год собирал лучших молодых музыкантов страны.
Сайт исследователей творчества Ланцы уточняет дату: прослушивание прошло в марте 1942 года в Академии музыки. Фредди был двадцать один год. Сколько дней отделяло грузовик от прослушивания, источники расходятся. Ясно одно: шофёром при дедовской бакалее Фредди так и не стал.
Раз в сто лет
Кусевицкий дал ему полную стипендию летнего музыкального центра в Тэнглвуде. Через несколько дней после прослушивания, как утверждает пресс-релиз, пришли железнодорожные билеты и предписание явиться.
Там, в Массачусетсе, Альфред Кокоцца и стал Марио Ланцей. Имя он собрал из девичьей фамилии матери и мужской формы её имени: Мария превратилась в Марио. Над сценическими именами он ломал голову ещё в школе, варианты сохранились в его тетрадке. Официально это имя он принял 7 октября 1948 года.
Шесть недель он занимался с молодыми дирижёрами Борисом Голдовским и Леонардом Бернстайном. Бернстайну тогда было двадцать три, и до мировой славы ему тоже было ещё далеко. Готовили партию Фентона в комической опере Отто Николаи «Виндзорские проказницы». Шла она по-английски.
Во время этих репетиций Кусевицкий и сказал Ланце фразу, которую потом цитировали десятилетиями: «Ваш голос из тех, что слышат раз в сто лет».
Правда, одним голосом дело не обходилось. Кусевицкий твердил ему, если верить тому же пресс-релизу: «Вы никогда не станете певцом, пока не выучите сольфеджио».
7 августа 1942 года Ланца впервые вышел на оперную сцену. В зале был критик New York Times Ноэль Штраус. Наутро он написал, что лучшим в спектакле оказался Фентон, двадцатиоднолетний Марио Ланца, «чрезвычайно одарённый, хотя ещё не вполне обученный студент, чей великолепный природный голос по качеству, теплоте и силе имеет мало равных среди теноров наших дней».
Через шесть дней он спел Фентона ещё раз. А потом Рудольфа в третьем действии «Богемы» Пуччини. Мими пела мексиканская сопрано Ирма Гонсалес. Критик Джей Розенфельд отметил, что Гонсалес и Ланца «выделялись красотой голосов и яркостью характеров». Сама Гонсалес в 2008 году, спустя шестьдесят с лишним лет, вспоминала партнёра так: «Очаровательный мальчик, очень корректный, симпатичный, с мощным и красивым голосом».
Журнал Opera News в октябре 1942 года напечатал отзыв режиссёра Герберта Графа: настоящей находкой сезона стал Марио Ланца, и однажды его без труда позовут в Метрополитен-оперу.
Военная полиция и хор
Оперная карьера, едва начавшись, оборвалась. Шла Вторая мировая война, и в декабре 1942 года Ланцу призвали в армию.
На фронт его не отправили: с почти слепым левым глазом годился он только для ограниченной службы. Его определили в военную полицию на авиабазу в Техасе. Об этом времени сохранилось беспощадное воспоминание капрала Джонни Сильвера, будущего бродвейского актёра. Рядового Ланцу он встретил в жалком виде.
«Рубашка расстёгнута, фуражки нет, шнурков в ботинках нет, — рассказывал Сильвер журналу Time. — И весил он двести восемьдесят семь фунтов. Ему было на всё наплевать».
Двести восемьдесят семь фунтов — это около ста тридцати килограммов. С лишним весом Ланца потом боролся всю жизнь.
Из военной полиции его вытащил голос. Ланцу перевели в армейскую службу развлечений. Больше полугода в 1943 году он ездил по военным базам с ревю «На луче», которое написал композитор Фрэнк Лёссер. За ним закрепилось прозвище «Карузо военно-воздушных сил».
Потом его взяли в хор спектакля Мосса Харта «Крылатая победа». В ноябре 1943 года постановка переехала на Бродвей, в театр на 44-й улице, и шла там полгода. Потом труппу повезли в Лос-Анджелес: студия «XX век Фокс» снимала по спектаклю фильм. Ланца в нём тоже есть, среди хористов. Узнать его там почти невозможно.
В Голливуде его заметили раньше, чем на экране. Солдата с оперным голосом звали петь на вечеринках. Пресс-релиз 1945 года приводит слова Фрэнка Синатры из газетного интервью: мол, говорят, что публика падает в обморок, когда поёт он, а тут он сам впервые в жизни чуть не упал, когда на съёмочную площадку пришёл молодой парень и запел. Синатра звал его на свою программу, но рядовой Ланца не мог подписывать контракты.
Светская обозревательница Хедда Хоппер 10 октября 1944 года написала в своей колонке, что голос Ланцы единственный из слышанных ею, что мог бы заменить Карузо.
Сестра армейского друга
В Лос-Анджелесе он познакомился с Бетти Хикс. Она была сестрой его армейского товарища, родом из Чикаго, и работала на авиазаводе «Дуглас» в Санта-Монике. По всем рассказам, это была любовь с первого взгляда.
Из армии Ланцу уволили в январе 1945 года. А 13 апреля того же года они с Бетти расписались в Лос-Анджелесе. Брак выдался бурным, но прочным: пара прожила вместе до самой смерти Ланцы, у них родилось четверо детей.
Ещё солдатом Ланца подписал эксклюзивный контракт со звукозаписывающей фирмой RCA Victor. Рекламщики хвастались, что впервые за всю историю компании она взяла артиста, который ещё не дебютировал ни на концертной, ни на оперной сцене. Управление его концертами взяло агентство Columbia.
Беда была в том, что петь по-настоящему он ещё не умел. Учили его в основном репертуару, а не технике. Ланца это понимал и в Нью-Йорке снова пошёл к педагогам.
В сентябре 1945 года он спел концерт в Атлантик-Сити с Симфоническим оркестром NBC. Дирижировал Петер Герман Адлер. Он стал одним из самых горячих сторонников Ланцы и говорил коллегам, что у этого парня самая большая врождённая, инстинктивная музыкальность, какую он встречал.
В октябре Ланца заменил знаменитого тенора Яна Пирса в радиопрограмме CBS «Великие моменты в музыке». За четыре месяца он выступил в ней шесть раз.
Без денег и без голоса
Дальше дело застопорилось. Были радиопередачи, были концерты в маленьких городах. Но голос, как писал Time, слушался не так, как хотелось, а счета от весёлой жизни копились. Ланца остался без денег, охрип и пал духом.
Выручила случайная встреча. В студии у одного педагога он познакомился с Сэмом Вейлером, жизнерадостным торговцем недвижимостью. Денег у Вейлера было много, а мечтал он стать певцом.
Вейлер стал его покровителем и менеджером. Он заплатил одиннадцать тысяч долларов долгов Ланцы, отменил все его текущие эфиры и концерты, выдавал ему девяносто долларов в неделю на жизнь и отправил учиться к Энрико Розати. Розати было уже семьдесят два года. Когда-то он был единственным педагогом великого Беньямино Джильи, голосом которого Фредди заслушивался в детстве.
У Розати Ланца занимался пятнадцать месяцев. Позже он говорил, что именно Розати поставил ему технику, с которой можно петь часами без усталости. Всего, по подсчётам Time, Вейлер вложил в Ланцу около девяноста тысяч долларов, прежде чем деньги начали возвращаться.
«Ланца рождён, чтобы петь»
С июля 1947 года по май 1948-го Ланца гастролировал в составе «Трио Бельканто» вместе с басом Джорджем Лондоном и сопрано Фрэнсис Йинд. За это время трио дало восемьдесят шесть концертов в США, Канаде и Мексике.
Одно из первых больших выступлений прошло в Чикаго, в летнем парке Грант-парк. По данным Time, послушать его пришли пятьдесят пять тысяч человек. Критик Клаудия Кэссиди написала в Chicago Sunday Tribune о «превосходном природном теноре»: многие тонкости ему пока не даются, но у него есть то, чему почти невозможно научиться. На первой полосе газета вынесла заголовок «Ланца рождён, чтобы петь». На следующий вечер, несмотря на дождь, в парк пришли уже семьдесят шесть тысяч.
Пластинки для Луиса Майера
В Голливуде тем временем за него взялась Ида Коверман. Она была исполнительным секретарём Луиса Б. Майера, всесильного главы студии MGM, и заодно входила в правление «Голливуд-боул», огромного концертного амфитеатра под открытым небом. Коверман поставила Майеру записи Ланцы. Майер пришёл в восторг, и Коверман уговорила «Голливуд-боул» пригласить молодого тенора.
28 августа 1947 года Ланца выступил там. После концерта его прослушали продюсеры и режиссёры MGM. Итогом стал контракт на семь лет и десять тысяч долларов премии за подпись.
Условие в контракте было необычное: студия занимала его только на полгода в году. Ланца наивно верил, что остальные шесть месяцев будет отдавать опере и концертам. Подписать бумаги ему советовал менеджер Вейлер, а соблазняла финансовая надёжность, которой у сына швеи никогда не было.
Прежде чем выйти на съёмочную площадку, он, по данным Time, успел дать ещё около девяноста концертов, от Новой Шотландии до Мексики.
В апреле 1948 года он дважды спел лейтенанта Пинкертона в «Мадам Баттерфляй» Пуччини в Новоорлеанской опере. Газеты хвалили его пыл и романтическую стать. Его тут же позвали вернуться на следующий сезон, в «Травиату». Но Голливуд оказался сильнее. Как потом говорил Адлер, опера всегда оставалась его «единственной настоящей любовью».
«Будь моей любовью»
В мае 1949 года Ланца впервые записался для RCA Victor по-настоящему, для продажи. Его «Холодная ручонка» из «Богемы» получила от Национальной ассоциации критиков звукозаписи награду как лучшая оперная запись года.
В том же году вышел его первый фильм, «Этот поцелуй в полночь», с Кэтрин Грейсон. За него Ланца, по данным Time, получил сто тысяч долларов. Через год вышел «Любимец Нового Орлеана», снова с Грейсон. Песня оттуда, «Будь моей любовью», стала первой пластинкой Ланцы, проданной тиражом больше миллиона экземпляров.
А в 1951 году MGM выпустила «Великого Карузо». Ланца сыграл в нём того самого певца, чью пластинку когда-то мальчишкой крутил двадцать семь раз подряд. Фильм стал самым успешным у студии за год. Ещё до того, как картина появилась в кинотеатрах, разошлось сто тысяч альбомов с оперными номерами из неё.
Сын Карузо, Энрико Карузо-младший, тоже тенор, много лет спустя написал в книге об отце, что не может представить себе другого тенора, ни до, ни после Ланцы, который справился бы с ролью Карузо в кино с таким же успехом. «Ланца родился с одним из дюжины великих теноровых голосов века», — считал он.
Мальчик у патефона
Ланце тогда было тридцать лет. А ещё недавно он являлся на уроки пения едва проснувшимся, в школе перепродавал учебники, и учителя держали его за лодыря. Левым глазом он почти не видел, ноты читал с трудом, а дед считал его пение пустой тратой времени.
Между этими двумя точками уместились старый баритон, который велел подождать два года, педагог, к которой он приходил полусонным, полторы недели за рулём дедовского грузовика, дирижёр в майке с полотенцем на плечах, капрал, увидевший рядового без шнурков, и торговец недвижимостью, который заплатил чужие долги.
И ещё пластинка. Та самая, «Смейся, паяц», которую семилетний Фредди Кокоцца ставил снова и снова, пока не выучил каждый вздох. С этой арией он пришёл к Кусевицкому. Пресс-релиз 1945 года так её и называет: «счастливая ария» Ланцы.
