Сергей Павлович Ермаков увидел её издалека, ещё с прямого участка перед переездом.
Шесть часов тридцать восемь минут, середина декабря, темень такая, что за окном кабины видно только то, что выхватывает прожектор. Две рельсовые нитки, серые от инея шпалы, снег по бокам насыпи. И в конце этого светлого коридора, прямо между рельсами, на асфальтовом пятачке переезда, стояло что-то высокое и тёмное. Стояло и не уходило.
Сначала он подумал, что это корова. Потом что это лошадь. А потом тёмное подняло голову, повернуло в сторону поезда длинную горбоносую морду, и Сергей Павлович, тридцать шесть лет за контроллером, дёрнул кран экстренного торможения раньше, чем успел выругаться.
Электричку повело, завизжали колодки. В первом вагоне с полки слетела сумка, у кого-то покатилась по проходу банка с огурцами и треснула о ножку скамейки. Состав прополз ещё немного, пыхнул и встал. До переезда оставалось метров сорок.
Лосиха постояла, посмотрела на прожектор, как смотрят на уличный фонарь, и не спеша, переставляя длинные ноги, будто на цыпочках, сошла с насыпи в ельник.
Сергей Павлович сказал в микрофон пассажирам, что остановка вынужденная, что ничего страшного и что сейчас поедем. Потом спрыгнул из кабины на гравий и пошёл к будке переезда. Шёл он быстро, и шапка у него съехала на затылок.
Будка стояла у самого шлагбаума. Маленький кирпичный домик, окно на пути, над дверью фонарь. Внутри горел свет, топилась печка, на подоконнике сохла герань. Дежурная по переезду, Валентина Николаевна Кудряшова, стояла на крыльце в оранжевом жилете поверх пуховика, с жёлтым флажком в руке, и смотрела туда, куда ушла лосиха.
— Валентина Николаевна, — сказал Сергей Павлович, отдуваясь. — Это что сейчас было?
— Дуня это, — ответила она, не оборачиваясь.
— Какая ещё Дуня?
— Лосиха. Дуня. Я её в пять часов прогоняла, фонарём светила, свистела. Ушла. А к вашей электричке опять вернулась.
Сергей Павлович постоял, переваривая.
— Ты ей ещё и имя дала?
— А как её звать, — сказала Валентина Николаевна и наконец обернулась. — Лось номер один?
Ей было пятьдесят семь. На переезде у деревни Подберезье, на сто четырнадцатом километре, она работала девятнадцатый год. Работа была такая, что со стороны её никто не замечал: закрыть шлагбаум, поднять шлагбаум, проводить поезд флажком, записать в журнал, проверить сигнализацию, почистить настил от снега, опять закрыть. Двенадцать часов через сутки. Летом цветы у будки, зимой лопата. Мимо неё за смену проходило тридцать с лишним составов, и почти все машинисты, завидев её на крыльце, давали короткий гудок. Сергей Павлович гудел ей двадцать лет подряд, три раза в день, и дальше «здрасьте» и «как оно» они до сегодняшнего утра не заходили.
— Николаевна, я до переезда сорок метров не доехал, — сказал он. — Сорок. У меня люди по вагонам попадали. У бабки банка лопнула. А если бы я её поздно увидел? Ты знаешь, сколько лось весит?
— Знаю, — сказала она. — Полтонны примерно. Эта поменьше.
— Вот и я знаю. А состав после такой встречи в депо тащат. Про людей в кабине я уж молчу.
Он вернулся в кабину, дал сигнал отправления, и электричка ушла в сторону города. Валентина Николаевна подняла шлагбаум, пропустила хлебную «газель», которая стояла у переезда с включёнными фарами, и записала в журнал: «6.40. Лось на переезде. Экстренное торможение пригородного. Пострадавших нет».
Потом подумала и вычеркнула «лось». Написала: «лосиха».
Дуня появилась в конце ноября, в тот самый день, когда дорожники из районного ДРСУ первый раз прошли по трассе с пескосолью. Дорога через переезд шла в горку, и в гололёд машины на ней буксовали, так что посыпали тут щедро, до самого шлагбаума. Валентина Николаевна тогда вышла вечером чистить настил и замерла: в десяти шагах от неё, на асфальте, стояла молодая лосиха и вылизывала дорогу. Прямо языком. Широким, серым, как банная мочалка.
Лосиха была длинноногая, горбатая в холке, с бурой, почти чёрной спиной и светлыми, будто в чулках, ногами. Рогов у неё не было и не будет, лосихам не положено. Уши она держала торчком и поворачивала их отдельно, одно на Валентину Николаевну, другое на лес. Посмотрела на человека с лопатой, фыркнула паром и опять принялась лизать.
— Ты чего, — сказала ей Валентина Николаевна шёпотом. — Ты соль, что ли, ешь?
Лосиха ела соль.
С того вечера она приходила почти каждый день. Иногда в сумерках, иногда ночью, чаще всего перед рассветом. Выходила из ельника по насыпи, потому что по насыпи идти легко, снег там сдувает ветром, спускалась на переезд и лизала асфальт. А потом стояла посреди путей, словно ей тут мёдом намазано, и думала о своём.
Имя придумалось само. У Валентины Николаевны в детстве была соседка, тётка Дуня, первая красавица Подберезья в семидесятые. Ходила она точно так же: ноги от ушей, спина прямая, голову несёт высоко, и никуда никогда не торопится. Бабушка про неё говорила: «Дунька идёт, как лосиха по болоту». Вот и сошлось.
Первые две недели Валентина Николаевна справлялась сама. За полчаса до каждого поезда выходила на крыльцо с мощным фонарём, светила в темноту и свистела в милицейский свисток, который ей когда-то подарил сын соседки. Дуня нехотя уходила. Раз или два она вообще не приходила. А один раз, это было ещё в начале, Валентина Николаевна вынесла ей на крыльцо капустную кочерыжку. Просто так. Посмотреть, возьмёт или нет.
Дуня взяла. Аккуратно, мягкими губами, как берёт с ладони лошадь.
Рапорт Сергей Павлович написал в тот же день, после смены. Честно, по форме: время, километр, скорость, тормозной путь, «животное крупное, на сигналы не реагировало». И в конце одну строчку от себя: «Прошу принять меры, пока не случилось беды».
Меры приняли быстро. В понедельник на переезд приехал начальник участка, Олег Викторович Сизов. Ему было тридцать восемь, на участок его перевели летом из области, и за полгода он успел навести порядок во всём, до чего дотянулся: заставил перекрасить шлагбаумы, завёл новые журналы, проверял дежурных по ночам без предупреждения. Человек он был не злой, просто очень аккуратный. Всё, что не лезло в инструкцию, его пугало.
Он зашёл в будку, снял перчатки, посмотрел на герань и на чайник.
— Валентина Николаевна, — сказал Сизов, раскрывая папку. — Тут рапорт машиниста Ермакова. Лось на путях. Экстренное торможение. И вот ещё что интересно. Машинист пишет, что лось ходит к вам не первую неделю. Почему я узнаю об этом из рапорта, а не от вас?
— Так я её прогоняла, — сказала Валентина Николаевна. — Фонарём.
— Её?
— Лосиху.
Сизов поморщился.
— Мне всё равно, лось или лосиха, — сказал он. — Мне не всё равно, что у меня на участке полтонны мяса стоят на путях перед пригородным. В общем, так. Я звонил в районную администрацию, они связались с охотнадзором. Инспектор приедет в пятницу утром. Посмотрит и будет решать вопрос.
— Как решать? — тихо спросила Валентина Николаевна.
— Как положено, — ответил Сизов и не стал смотреть ей в глаза. — Зверь, который не боится поездов и людей, считается опасным. Это не я придумал. И второе. Мне сказали, что вы её подкармливаете. Это правда?
Валентина Николаевна вспомнила кочерыжку и покраснела, как школьница.
— Один раз.
— Один раз, — повторил Сизов и что-то записал. — Валентина Николаевна, вам до пенсии сколько? Полтора года? Вот и доработайте спокойно. Прикармливать дикое животное на объекте железной дороги нельзя. Если в пятницу что-то пойдёт не так, мне придётся писать объяснительную. А вам заявление. Я вас очень прошу, не надо ничего придумывать.
Он уехал. Валентина Николаевна закрыла за ним шлагбаум, хотя поезда не было, и долго сидела у окна.
В Подберезье новость разнеслась к обеду. Деревня была маленькая, сорок дворов, магазин, фельдшерский пункт и остановка автобуса, и новости тут расходились со скоростью очереди за хлебом.
— Правильно, — сказал в магазине Кузьмич, бывший тракторист, который зимой любил стоять у прилавка просто так, для общения. — Лось зверь серьёзный. У меня шурин под Тверью на трассе в лося въехал, так от «Нивы» одна крыша осталась. Сам живой, а машина всё.
— Так то на трассе, — возразила продавщица Люба, отсчитывая сдачу. — А эта вон третью неделю ходит, никого не тронула. Ребятишки с автобуса бегают на неё смотреть.
— Вот именно, что бегают, — сказал Кузьмич. — А она копытом как даст. Лось, если что, передними бьёт. Медведь от него уходит.
— Медведь от твоего шурина уходит, — сказала Люба, и очередь засмеялась.
Но смеялись не все. Мать двух мальчишек-погодков, которые действительно бегали после школы к переезду смотреть на Дуню, в тот же вечер позвонила Валентине Николаевне и попросила больше детей к будке не подпускать. «Мне не надо, чтобы мои под копытами оказались», — сказала она и повесила трубку.
Вечером позвонила дочь. Ира жила в городе, работала в банке, и звонила маме каждое воскресенье. А тут был вторник.
— Мам, мне Люба из магазина написала, — сказала она без предисловий. — Что у тебя там за лосиха? Тебя что, уволить хотят?
— Никто меня не увольняет.
— Мам. Тебе полтора года осталось. Я тебя прошу. Ты за эту лосиху не отвечаешь. Пусть приедут, пусть делают что хотят. Не лезь, ладно? Не лезь. Ты меня слышишь?
— Слышу, Ирочка, — сказала Валентина Николаевна.
Она положила трубку, оделась, взяла фонарик и пошла через всю деревню на край, к дому егеря.
Григорию Ильичу Бутову было шестьдесят шесть. Егерем в местном охотхозяйстве он служил тридцать лет, знал в округе каждую тропу, каждую кормушку и каждого браконьера по имени-отчеству. Разговаривал он неохотно, будто платил за каждое слово из своего кармана. Жена его, Нина, провела гостью на кухню, налила чаю и ушла смотреть сериал.
Бутов выслушал всё молча. Про Дуню, про рапорт, про Сизова, про пятницу. Потом долго крутил в пальцах кусок сахара.
— Соль, — сказал он наконец.
— Что соль?
— Ей нужна соль. Зимой лосю соли не хватает. Он на ветках сидит, на осине, на сосновой хвое, а соли там нет. Вот его на дорогу и тянет. Где посыпали, там он и лижет. У вас на горке дорожники сыплют пескосоль до самых рельсов. Вот она к вам и ходит. Не к тебе и не к поездам. К соли.
— И что делать?
Бутов посмотрел на неё поверх очков, как на ученицу, которая не выучила урок.
— Убрать соль оттуда, где ей быть не надо, — сказал он. — И дать соль там, где надо. В лесу. Подальше. Сделать солонец. Лось не дурак, он за солью куда хочешь пойдёт. Где ему спокойнее, туда и пойдёт.
— До пятницы успею?
— Три дня, — сказал Бутов. — Не знаю. Смотря как стараться.
Он ушёл в сени, погремел там чем-то и вернулся с тяжёлым серым бруском размером с кирпич, завёрнутым в мешковину.
— Лизунец, — сказал егерь. — Соль-лизунец. Для лосей закупаем. Этот тебе. Неси в лес, не ближе двух километров от путей. Ставь на пень, на высокий, чтоб снегом не завалило. Лучше у осинника, там им кормёжка. И ходи туда. Каждый день ходи. Пусть она твой запах знает, пусть по твоему следу идёт. А с дорожниками разбирайся сама. Меня Рябов не послушает, мы с ним с восьмидесятого года не разговариваем.
— Из-за чего?
— Неважно, — буркнул Бутов. — Из-за щуки.
В среду, в шесть тридцать восемь, Сергей Павлович снова вывел электричку на прямой участок перед переездом. Руку он держал на кране, глаза не отрывал от светлого коридора впереди.
На путях было пусто. Шлагбаум закрыт, в будке дежурит сменщица, фонарь над дверью горит. А у края насыпи, по колено в снегу, стояла Валентина Николаевна в оранжевом жилете и с детскими санками на верёвке. На санках лежал серый мешок.
Смена у неё в тот день была ночная, с восьми вечера. Весь светлый день был её.
Сергей Павлович сбросил скорость, открыл окно кабины, и его обдало морозом.
— Николаевна! — крикнул он сверху. — Ты куда это с санками?
— Дуню уводить! — крикнула она в ответ.
Он проехал переезд, дал два коротких гудка и всю дорогу до города думал о женщине на насыпи. Думал о своём рапорте и о строчке «пока не случилось беды». Думал о слове «уводить».
В тот же день, после рейса, он приехал в Подберезье на своей старой «Ниве», в валенках, с лопатой и с топором в багажнике. Нашёл её дом по дыму из трубы и постучал в калитку.
— Я слышал, в пятницу инспектор, — сказал Сергей Павлович, не здороваясь. — Помочь, что ли?
Валентина Николаевна посмотрела на него, на лопату, на валенки.
— Ты же рапорт написал.
— Написал, — согласился он. — И правильно написал. У меня в кабине не я один, у меня за спиной шесть вагонов. Но я там писал, чтобы меры приняли. А не чтобы её, это самое. Инспектором.
— Ну раз так, — сказала Валентина Николаевна. — Пошли, пока светло. Я утром дорогу протоптала и мешок там под ёлкой оставила. А пень мне одной не спилить.
Солонец они поставили в двух с половиной километрах от путей, на старой вырубке, которая за десять лет заросла молодым осинником. Место показал Бутов, он пришёл туда сам, в широких охотничьих лыжах, ругался, что они топчут, и сам же топтал больше всех. Высокий еловый пень, в человеческий рост, Бутов подровнял сверху ножовкой, на свежий срез положили лизунец, а вокруг Бутов велел накидать свежих осиновых веток.
— Осину рубить нельзя, — сказал он Сергею Павловичу, который уже примеривался топором к ближнему деревцу. — Бери ту, что ветром повалило. Вон её сколько лежит. Лосю всё равно, а мне отчитываться.
Сергей Павлович, тяжело дыша, таскал поваленные осинки, Валентина Николаевна обкладывала ими пень. Солнце садилось низко, красное, в морозной дымке, осинник стоял розовый, снег под ногами синел. Где-то далеко, за болотом, стучал дятел.
— Думаешь, придёт? — спросил Сергей Павлович, когда они сели передохнуть на поваленный ствол.
— Не знаю, — честно сказала она. — Бутов говорит, придёт, если на переезде соль кончится.
— А соль там кончится?
— А это уже моё дело, — сказала Валентина Николаевна.
Её делом оказался Анатолий Рябов, мастер районного ДРСУ, человек круглый, громкий и занятой. В четверг утром Валентина Николаевна, отработав ночь, поехала к нему в райцентр на первом автобусе. Рябов принял её в вагончике, где пахло соляркой и растворимым кофе, выслушал и развёл руками.
— Валентина Николаевна, дорогая моя, — сказал Рябов. — Там подъём. Там гололёд. По нормативу мы обязаны обрабатывать. Если на вашей горке школьный автобус в кювет съедет, кто отвечать будет? Лосиха ваша?
— А песком нельзя? — спросила она. — Без соли. Только горку. Метров триста до переезда.
— Песком, — повторил Рябов с таким выражением, будто она предложила посыпать горку сахарной пудрой. — Песок у нас на базе есть. Только это мне отдельный рейс, отдельная машина и отдельная бумага. А бумагу мне кто даст?
Бумагу дал Бутов. Вернее, не Бутов, а директор охотхозяйства, которого Бутов, по словам Нины, «уговаривал битый час и, кажется, даже матом». Письмо было короткое: «В связи с регулярным выходом лосей на участок автодороги у железнодорожного переезда Подберезье просим рассмотреть возможность обработки участка протяжённостью 300 м фрикционным материалом без добавления технической соли». Внизу печать и подпись.
Рябов прочитал письмо, крякнул и почесал затылок.
— С Гришкой Бутовым, значит, спелись, — сказал он. — Ну ладно. Раз с Гришкой. Хотя он мне в восьмидесятом щуку не отдал, я ему это до сих пор помню. На пять кило была щука.
— Он сказал, на три, — вырвалось у Валентины Николаевны.
— На три! — Рябов даже привстал. — Вот видите, какой человек? На пять! Ладно. После обеда пришлю грейдер, горку от соли соскребём, песочком присыплем. Но если автобус в кювет, я на вас покажу. Так и знайте.
В четверг вечером горку соскребли. Валентина Николаевна сама вышла с метлой и вымела остатки пескосоли с настила переезда, до последней крупинки, хотя смена была не её, а потом ещё прошлась по швам жёсткой щёткой. Сергей Павлович, который опять приехал после рейса, стоял рядом и светил фонарём.
— Всё, — сказала она, разгибаясь. — Больше тут ей лизать нечего.
— А если всё равно придёт?
— Тогда не знаю, Серёжа, — сказала Валентина Николаевна. Она впервые за двадцать лет назвала его по имени и сама этого не заметила.
Ночью с четверга на пятницу она почти не спала. В четыре утра встала, оделась и пошла к переезду, хотя смена начиналась только в восемь. Сменщица Тамара, увидев её в окне, покрутила пальцем у виска, но чайник поставила.
Инспектор охотнадзора приехал в шесть, на белом служебном уазике. Звали его Корнеев, был он молод, серьёзен и в новенькой форменной куртке. С ним приехал Сизов, в чистых ботинках, которые тут же промочил в снегу у обочины. Следом подъехал на «Ниве» Сергей Павлович, у него в тот день был выходной. А последним, пешком, на своих широких лыжах, из темноты вышел Бутов и молча встал у шлагбаума.
— Ну, — сказал Корнеев, потирая руки. — Где ваш лось?
— Сейчас узнаем, — ответил Бутов.
Ждали молча. Тамара вынесла всем чаю в эмалированных кружках. Сизов пить не стал, всё время смотрел на часы. В шесть двадцать прошёл грузовой. В половине седьмого через переезд осторожно перевалил по свежему песку рейсовый автобус на райцентр. Ни на путях, ни у насыпи никого не было.
В шесть тридцать восемь из-за поворота ударил прожектор. Электричка шла ровно, не сбавляя хода, и Валентина Николаевна поймала себя на том, что стоит на крыльце, сжав флажок так, что заболели пальцы. Поезд прогрохотал мимо, окна светились жёлтым, в них мелькали сонные лица. Машинист, сменщик Сергея Павловича, дал короткий гудок.
Путь был чистый.
Прождали до восьми. Небо над ельником посерело. Лосиха не пришла.
— Может, она у вас просто ушла, — предположил Корнеев. — Сменила участок. Бывает.
— Не ушла, — сказал Бутов. — Пойдём, инспектор. Покажу кое-что. Тропа натоптана, не провалишься.
Тамара махнула Валентине Николаевне из окна: иди уж, досижу за тебя. Они ушли в лес вчетвером: Бутов впереди, за ним Корнеев, за ним Сергей Павлович и Валентина Николаевна. Сизов остался у машины, в своих мокрых ботинках, и крикнул им вслед, что ждёт полчаса, не больше.
Шли час. На вырубке Бутов остановился и молча показал рукой.
Лизунец на пне был облизан так, что стал гладкий и блестящий, как кусок мыла. Верхний край сточен, на боку глубокая выемка от языка. Осиновые ветки вокруг обглоданы до белой древесины. Снег вокруг пня был истоптан большими раздвоенными следами, а чуть в стороне, под молодыми ёлками, виднелась продавленная до земли лёжка, длинная, как корыто.
— Утренние, — сказал Бутов, присев над следом. — Час назад была. Может, меньше. Легла тут, отдохнула и ушла вон туда, к болоту. Сыта, спокойна, никого не боится. На переезд ей больше незачем.
Корнеев долго ходил вокруг пня, фотографировал на телефон следы, лёжку, лизунец. Потом записал что-то в блокнот.
— Ну что, — сказал он, закрывая блокнот. — Никакого опасного зверя я тут не вижу. Нормальная молодая лосиха на нормальном солонце. Если что и было проблемой, так это соль на дороге. А соли, я так понимаю, больше нет.
— Нет, — сказала Валентина Николаевна.
— Тогда вопрос закрыт, — сказал инспектор. — Солонец подновляйте. Григорий Ильич, это уже к вам.
— Подновим, — буркнул Бутов и впервые за утро, кажется, улыбнулся. Во всяком случае, усы у него дрогнули.
Сизов выслушал инспектора у машины, кивнул, пожал всем руки. Валентине Николаевне он сказал, глядя куда-то в сторону:
— Я, Валентина Николаевна, всё-таки внесу в журнал обходов проверку насыпи перед первым пригородным. На всякий случай. И табличку «Осторожно, лоси» у горки попрошу поставить. Возражений нет?
— Нет, — сказала она.
— И ещё, — добавил он, уже садясь в машину. — Лизунец за свой счёт больше не покупайте. Я узнавал. Это по линии охотхозяйства. Если что, звоните мне, я с ними договорюсь.
Уазик уехал. Сизов уехал. Бутов, не прощаясь, ушёл на своих лыжах обратно в лес. У переезда остались Валентина Николаевна и Сергей Павлович.
— Ну вот, — сказал он. — А ты боялась.
— Я не боялась, — сказала она. — Я четыре дня не спала. Это разное.
Зима в тот год выдалась длинная. Дуня на переезд больше не выходила. Один раз, в феврале, в сильный мороз, Валентина Николаевна увидела её на опушке, метрах в трёхстах от будки. Лосиха постояла, посмотрела в сторону шлагбаума, повела ушами и ушла обратно в ельник. Как будто зашла проверить, всё ли в порядке.
Каждое воскресенье Валентина Николаевна брала санки и ходила на вырубку. Иногда одна, чаще с Сергеем Павловичем. Бутов раз в месяц привозил новый лизунец, ворчал, что его закупают на всё хозяйство, а уходит, как в прорву, и оставался пить чай.
Под Новый год приехала Ира. Увидела у маминой калитки чужую «Ниву», а на кухне незнакомого мужчину в свитере с оленями, который чинил маме кран.
— Мам, — спросила она вечером шёпотом, — а это кто?
— Машинист, — ответила Валентина Николаевна. — Ермаков. Который рапорт написал.
— Какой рапорт?
— Долгая история, — сказала мама и почему-то засмеялась.
А в конце мая, в шесть тридцать восемь утра, Сергей Павлович вывел электричку на прямой участок перед переездом и увидел слева, на краю вырубки, где осинник подходит к насыпи, два силуэта. Один высокий, горбатый, тёмный. Второй маленький, рыжий, на длинных, как у кузнечика, ногах. Маленький прижимался к большому боком и смотрел на поезд.
Сергей Павлович сбросил ход и дал в сторону будки два коротких гудка. Потом ещё два.
Валентина Николаевна выскочила на крыльцо с флажком, посмотрела туда, куда показывал из окна кабины Сергей Павлович, и прижала ладонь к губам.
Дуня стояла на опушке, спокойная и красивая, как тётка Дуня из Подберезья, первая красавица семидесятых. Рядом переминался лосёнок. Постояли, дождались, пока пройдёт последний вагон, и ушли в лес, туда, где на высоком еловом пне лежал свежий лизунец.
С тех пор машинисты на этом участке гудят у сто четырнадцатого километра не один раз, а два. Новенькие спрашивают почему. Им объясняют: так положено.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
