У единственного в Гавре багетчика, который сводил концы с концами, была витрина с большим стеклом. Прохожие останавливались у неё не ради рам.
За стеклом, в золочёных багетах, по пять-шесть в ряд висели карикатуры. Большеголовые, носатые, с крошечными телами. Учителя из коллежа, почтенные господа, лица, известные всему городу. Люди тыкали пальцами в стекло и смеялись: «Это же такой-то!» Узнавали всех.
Автору было пятнадцать лет. Он стоял поодаль и, как сам признавался потом, «лопался от гордости».
Над его рисунками в той же витрине висели морские пейзажи. Небо, мокрый песок, лодки у причала, крошечные фигурки на берегу. Подросток их ненавидел. По-французски он выражался крепче, но смысл сводился к тому, что пейзажи эти гадкие, а их автор, некий Буден, мерзавец, раз посмел их подписать.
Подростка звали Оскар. Весь мир потом узнает его под вторым именем: Клод Моне.
Мальчик, которого не удержал коллеж
Родился он в Париже, 14 ноября 1840 года, на пятом этаже дома 45 по улице Лаффит. Крестили его Оскаром-Клодом, и дома звали просто Оскаром. Второе имя достанется миру, а первое так и останется для семьи.
В 1845 году отец перевёз семью в Гавр, портовый город в Нормандии. Клод-Адольф Моне был оптовым торговцем. Вместе с роднёй он держал дело на две руки: бакалея и снабжение судов. Канаты, провизия, всё, что нужно кораблю перед выходом в море. Сына он видел в этой лавке. Само собой, преемником.
Мать, Луиза-Жюстина, пела. Она единственная в доме понимала мальчика, который вместо уроков рисовал.
Первого апреля 1851 года десятилетнего Оскара отдали в гаврский коллеж. Ничего хорошего из этого не вышло.
«Коллеж всегда казался мне тюрьмой», — рассказывал Моне через полвека журналисту газеты Le Temps. Он не мог высидеть там даже четыре часа в день, когда за окном светило солнце, море было красивым, а по скалам над пляжем так хорошо бегалось.
Учился он спустя рукава. Выучил, по собственному признанию, четыре действия арифметики и «чуточку орфографии». Зато поля учебников украшал гирляндами, голубую бумагу тетрадей расписывал узорами. А главное, рисовал учителей. В профиль и анфас, как можно непочтительнее, раздувая носы и уши.
Рисунок ему всё-таки преподавали всерьёз. Уроки давал Жак-Франсуа Ошар, в молодости учившийся у самого Давида, придворного живописца Наполеона. Но то, что у мальчика получалось лучше всего, никакой академии не требовало.
Двадцать франков за голову
К пятнадцати годам Оскара знал весь Гавр. Как карикатуриста.
Его просили нарисовать «шарж» со всех сторон. Сначала он рисовал даром. Потом, как сам вспоминал, решился на поступок, который возмутил родню: стал брать деньги.
Цену назначал на глаз. «Смотря по голове», — объяснял он потом. Кому десять франков, кому двадцать. И это сработало. За месяц заказчиков стало вдвое больше, и он ввёл единую цену: двадцать франков, то есть луидор. Заказов меньше не стало.
Бывали дни, когда он рисовал семь-восемь шаржей. Для сравнения: рабочий в те годы зарабатывал несколько франков в день.
«Если бы я продолжал, был бы сейчас миллионером», — смеялся Моне в 1900 году, уже знаменитый.
Деньги он не проматывал. Отдавал на хранение тётке, Мари-Жанне Лекадр, вдове без детей, небедной и, что важно, благоволившей к племяннику. Себе оставлял мелочь на карман. Позже выяснится, что к восемнадцати годам у него скопилось около двух тысяч франков. Для провинциального подростка сумма огромная.
Выставлял он свои шаржи в той самой витрине. Хозяин лавки, писчебумажник и багетчик по фамилии Гравье, вставлял их под стекло в золотые рамы, как настоящую живопись. Толпа у витрины росла. Мальчику нравилось всё: и деньги, и слава, и то, что город показывает на него пальцем.
Одно портило удовольствие. Те самые морские пейзажи над его рисунками.
Гаврская публика смотрела на них косо. Привыкли к другим маринам, модным, парадным, с бурей, закатом и кораблями в пене. Моне тоже любил эффектные картины известного тогда мариниста Гюдена. А тут ни бури, ни пены. Просто небо, какое оно есть. Просто вода, лодки с правильным такелажем и маленькие люди на берегу, написанные с натуры. Подростку эта честность казалась подозрительной. «Живопись его внушала мне жуткое отвращение, — признавался он, — и, не зная человека, я его уже невзлюбил».
А хозяин лавки, как нарочно, заводил один и тот же разговор.
— Вам бы познакомиться с господином Буденом, — уговаривал Гравье. — Что бы про него ни болтали, своё ремесло он знает. Учился в Париже. Он мог бы дать вам хорошие советы.
Моне отмахивался. Чему может научить такой смешной человек?
Была в этой истории деталь, о которой подросток вряд ли задумывался. Эжен Буден сам вырос за таким же прилавком. Его отец когда-то держал в Гавре лавку бумаги и рам, и Буден юношей работал в ней, а потом открыл собственную. Вставлял в рамы чужие картины, среди них полотна Милле и Тройона, и слушал, что говорят заезжие художники. Лишь годам к двадцати двум он бросил торговлю и стал писать сам. Так что человек, которого Моне заочно презирал, отлично понимал мальчишку из витрины.
Встреча в глубине лавки
Однажды Моне вошёл к Гравье и не заметил, что в глубине лавки кто-то стоит.
Багетчик своего не упустил. Не спрашивая согласия, он подвёл подростка к посетителю.
— Взгляните-ка, господин Буден, — сказал Гравье. — Вот тот самый молодой человек, у которого такой талант к шаржам!
Буден подошёл сам. Ему было за тридцать, говорил он мягко и негромко. Моне запомнил, что тот сразу стал его хвалить.
— Я всегда смотрю ваши рисунки с удовольствием, — сказал Буден. — Это забавно, легко, бойко. Вы одарены, это видно сразу. Но вы ведь, надеюсь, не собираетесь на этом остановиться?
Подросток молчал. Буден продолжал так же мягко:
— Для начала очень хорошо. Но шарж вам скоро надоест. Учитесь, учитесь смотреть и писать, рисуйте, пишите пейзаж. Это так красиво: море, небо, животные, люди и деревья такими, какими их создала природа. С их характером, в свете, в воздухе, как они есть.
Слова эти Моне пересказал журналисту почти дословно через сорок с лишним лет. Значит, запомнил накрепко. Но в тот день они его не тронули.
Лето, когда он сдался
Человек ему, как ни странно, понравился. «Он был убеждённый, искренний, я это чувствовал», — вспоминал Моне. Но живопись Будена он «не переваривал». И когда тот звал его писать в поле, подросток каждый раз находил вежливый предлог.
То надо в город. То погода не та. То дела.
Буден не обижался и звал снова. Так тянулось до лета. А летом Моне оказался почти свободен, и придумывать отговорки стало не из чего. Он согласился, по его собственным словам, «от усталости». Просто чтобы от него отстали.
Биографы до сих пор спорят, в каком году это было: одни называют 1856-й, другие 1857-й или 1858-й. Сходятся в одном: юноше было лет шестнадцать-семнадцать.
Первый выход, по преданию, был в Руэль, деревушку километрах в шести от Гавра. Ручей, луг, деревья, дома. Буден поставил мольберт прямо под открытым небом, разложил краски и начал писать то, что видел перед собой.
Моне стоял рядом и смотрел. Сначала от нечего делать. Потом внимательнее.
Годы спустя он описывал эту минуту так, что процитировать её хочется целиком: он смотрел, как работает Буден, и вдруг будто пелена разорвалась. «Я понял, я постиг, чем может быть живопись». В другой раз он сказал короче: какое откровение, будто брызнул свет.
Никакого чуда Буден при этом не совершал. Он просто писал небо, пока оно не изменилось. Ловил облако, пока ветер не унёс его дальше. Смотрел на воду, пока свет на ней не стал другим. Для мальчишки, привыкшего к парадным маринам с бурей и закатом, это было открытием: оказывается, можно писать не выдуманную красоту, а ту, что есть прямо сейчас.
«С неиссякаемой добротой Буден взялся за моё образование», — рассказывал Моне. Они стали выходить вместе постоянно. Юноша рисовал карандашом формы, потом учился у Будена цвету. «Глаза мои понемногу открылись, — продолжал он, — и я по-настоящему понял природу. Одновременно научился её любить».
Картина, которую он написал в Руэле, сохранилась. «Вид из Руэля» приняли на выставку в Гавре в августе 1858 года. Это самая ранняя из известных картин Моне, и написал он её в семнадцать лет.
Всю жизнь он потом повторял, что всем обязан Будену. Тому самому «смешному человеку», которого когда-то ругал у витрины.
«Не получишь ни гроша!»
В январе 1857 года умерла мать. Моне было шестнадцать. Единственный человек в семье, который безоговорочно был на его стороне, ушёл.
Юношу забрала к себе тётка Лекадр. Та самая, у которой лежали его деньги. Она водила знакомство с парижским художником Арманом Готье и смотрела на увлечение племянника куда теплее, чем отец.
Отец, как и прежде, видел сына за прилавком.
Дальше две версии: одна от самого Моне, другая из документов. Версия Моне звучит как хорошая сцена из романа. Однажды он объявил отцу напрямик, что хочет стать художником и едет в Париж учиться.
— Ты не получишь ни гроша! — ответил отец.
— Обойдусь, — ответил сын.
И обошёлся. Две тысячи франков, заработанные на шаржах, лежали у тётки.
Документы добавляют к этой сцене оттенков. Шестого августа 1858 года Клод-Адольф Моне сам подал прошение в городской совет Гавра: просил для сына муниципальную стипендию на учёбу в Париже. Город платил такую стипендию, 1200 франков в год, способным молодым художникам. То есть отец, как бы ни ворчал, какое-то время пытался устроить сыну нормальную дорогу.
Совет отказал. И причина отказа вышла почти анекдотической.
Молодой человек приложил к прошению натюрморт. Докладчик честно написал, что по одной этой работе о таланте кандидата можно было бы судить плохо, если бы не «остроумные наброски, которые все мы знаем», то есть карикатуры, «раз уж приходится называть их своим именем». И вот именно в этом успехе совет увидел опасность: он может увести юношу от «более серьёзных, хотя и более неблагодарных занятий», которые одни достойны городских денег.
Карикатуры, которые принесли Моне его две тысячи, стоили ему стипендии. Её отдали скульптору и архитектору.
В апреле 1859 года восемнадцатилетний Моне всё равно уехал в Париж. С деньгами тётки на хранении, с парой картин и с рекомендательными письмами от гаврских любителей живописи, которые покровительствовали Будену.
Сам он потом рассказывал, что уехал в шестнадцать. Это одна из тех неточностей, которыми полон его рассказ 1900 года. Даже редакторы, публикующие этот текст сегодня, предупреждают: Моне в нём охотно строил собственную легенду.
Париж: кафе, отказы и солдатская шинель
Он поселился в гостинице на площади Гавра и в первый же день пошёл в Салон, на главную выставку года. Смотрел на картины Добиньи, потом, через год, на Делакруа.
Художники, к которым у него были письма, приняли его приветливо. Советы давали разные: хорошие и, по словам Моне, «отвратительные». Модный пейзажист Тройон уговаривал поступить в мастерскую Кутюра, которая готовила к Школе изящных искусств. Моне уверял потом, что наотрез отказался сам. По другим данным, всё было наоборот и это Кутюр его не взял.
Зато в начале 1860 года он записался в Академию Сюиса. Никакая это была не академия, а просто мастерская, где за небольшую плату можно было рисовать с натурщика без экзаменов и без учителя. Там он познакомился с Камилем Писсарро.
Немало времени уходило и на кафе. Особенно на пивную «Мученики», где собирались писатели и художники. Там спорили до хрипоты, кто из стариков бездарен и как надо писать по-новому.
Второго марта 1861 года в Гавре тянули жребий. Моне вытянул «плохой номер», то есть призыв в армию на семь лет.
Семья могла откупить его: наём заместителя стоил 2500 франков. По словам самого Моне, выкупать соглашались на условии, что он бросит свои художества и вернётся к делу. Позже он рассказывал этот эпизод иначе: будто от него требовали стать «нормальным» художником, как положено. Так или иначе, он отказался. И 29 апреля 1861 года поступил в Первый полк африканских егерей.
В армейских бумагах его описали так: здоров, рост 165 сантиметров, волосы каштановые, глаза карие.
Прежде он ни разу не уезжал из Нормандии дальше Парижа и ни разу не сидел на лошади. В июне 1861 года он пересёк море и прибыл в полк под Алжиром.
Об этих двух годах Моне потом вспоминал на удивление тепло. Его поразили свет и краски Северной Африки. «Впечатления света и цвета, которые я там получил, упорядочились лишь позже, — говорил он, — но зерно моих будущих поисков было там».
Весной 1862 года он тяжело заболел тифом. Его отпустили домой, в Нормандию, на поправку. Всё лето он жил у тётки в Сент-Адрессе под Гавром, писал и рисовал, едва держась на ногах. Там же он снова встретил Будена.
И там же, по словам Моне, отец наконец сдался. Врач намекнул, что второго африканского похода сын может не пережить. Тётка заплатила 3025 франков, чтобы выкупить племянника из армии. В ноябре 1862 года он получил увольнение.
Условие отец поставил твёрдое.
— Но заруби себе на носу, — сказал он, если верить рассказу сына, — теперь ты будешь работать всерьёз. Я хочу видеть тебя в мастерской, под рукой известного мастера. Возьмёшься за своё — лишу содержания без разговоров. Договорились?
Сын согласился. Выбора у него не было.
Корова, голландец и мастерская Глейра
Одна из самых смешных историй, которые Моне рассказывал про себя, случилась в то самое лето выздоровления.
Он писал на ферме под Гавром корову. Корова паслась и всё время переходила с места на место. Моне таскался за ней с мольбертом в одной руке и табуретом в другой. За спиной вдруг раздался громовой хохот. Какой-то великан-англичанин, проезжий любитель живописи, решил помочь: схватил корову за рога и попытался заставить её позировать. Корова взбрыкнула. Теперь хохотал уже Моне.
Разговорились. Англичанин спросил, знает ли юноша живопись Йонгкинда. Моне ответил, что видел: «Чертовски сильно». Англичанин сообщил, что Йонгкинд живёт рядом, в Онфлёре, и в следующее воскресенье они втроём обедали в деревенском саду.
Голландец Йохан Бартолд Йонгкинд стал, по словам Моне, его «настоящим учителем». Тем, кому он обязан «окончательным воспитанием глаза». Буден научил юношу смотреть на природу, Йонгкинд доделал остальное.
В декабре 1862 года Моне вернулся в Париж и, как обещал отцу, пошёл в мастерскую. Опекуном назначили художника Огюста Тульмуша, мужа его кузины. Тульмуш посмотрел этюды и направил к Шарлю Глейру, «мастеру степенному и мудрому».
Неделю Моне честно писал обнажённую натуру. Потом Глейр сел на его табурет и долго смотрел.
— Неплохо! Совсем неплохо, — сказал Глейр. — Но это слишком похоже на модель. У вас приземистый человек, и вы пишете его приземистым. У него огромные ступни, и вы их так и оставляете. Всё это очень некрасиво. Запомните, молодой человек: когда пишешь фигуру, всегда думай об античности. Природа, мой друг, хороша для этюда, но интереса она не представляет. Стиль, понимаете, вот что главное.
Моне понял, что здесь ему делать нечего. Но уходить сразу не стал: не хотел злить семью. Приходил, наскоро писал этюд, дожидался разбора и исчезал.
Зато в мастерской Глейра нашлись свои люди. Пьер-Огюст Ренуар. Альфред Сислей. Фредерик Базиль, ставший ближайшим другом. Все они смотрели на академическую выучку так же, как Моне. Вскоре компания ушла от Глейра, и Моне с Базилем сняли общую мастерскую.
Слава, которая не кормит
Поначалу всё шло как по нотам. В 1865 году Салон принял две его марины и повесил на хорошем месте. Критики хвалили. На следующий год имели успех «Дама в зелёном», портрет Камиллы Донсьё, молодой натурщицы, с которой он познакомился годом раньше. Газеты донесли его имя до Гавра. Семья, по словам Моне, «вернула ему уважение», а с уважением вернулось и содержание.
Длилось это недолго.
Моне всё больше писал под открытым небом. Большое полотно «Женщины в саду» он писал прямо в саду, а чтобы дотянуться до верха холста, выкопал траншею и опускал картину в неё на блоках. В 1867 году Салон эту картину отверг.
В том же году Камилла родила ему сына Жана. Отец этой связи не одобрил и перестал помогать. Моне пришлось жить у тётки в Сент-Адрессе, а Камилла с младенцем оставалась в Париже.
Денег не было катастрофически. Отвергнутые «Женщины в саду» купил Базиль, чтобы хоть как-то поддержать друга. Платил в рассрочку, понемногу каждый месяц. Моне писал Базилю отчаянные письма. Летом 1869 года он жаловался, что восьмой день в доме нет ни хлеба, ни вина, ни огня в плите, ни света. И что Ренуар носит им хлеб из дома, чтобы они не умерли с голоду.
Ренуар, сам без гроша, писал Базилю о том же лете с юмором: «Едим не каждый день». И добавлял, что всё равно доволен, потому что для живописи Моне прекрасная компания.
Летом 1870 года Моне женился на Камилле. Когда началась франко-прусская война, семья уехала в Лондон. Там он увидел Тёрнера с его туманами над Темзой и встретил человека, который потом не раз спасал его от нищеты: торговца картинами Поля Дюран-Рюэля.
Туман над гаврским портом
В 1871 году Моне вернулся во Францию и поселился в Аржантёе, на Сене под Парижем. В том же году умер отец.
А в 1872-м он приехал в родной Гавр. Снял номер в гостинице с окнами на порт и написал из окна несколько видов гавани: на рассвете, днём, в сумерках.
Одна из этих картин совсем небольшая. Серо-голубой туман, сквозь него еле проступают мачты и заводские трубы. Две тёмные лодки на воде. И маленькое оранжевое солнце, от которого по воде тянется рыжая дорожка. Вода написана короткими мазками, почти небрежно. Ни одной выписанной детали.
Буден когда-то учил его писать то, что видишь, пока свет не изменился. Здесь Моне сделал именно это, только довёл до предела: написал не порт, а минуту над портом.
«Поставьте: Впечатление»
К 1874 году Моне и его друзьям надоело стучаться в Салон. Жюри то принимало их, то отвергало, и зависеть от него они больше не хотели. Они сложились и устроили собственную выставку, без жюри и без наград. Назвались нейтрально, чтобы не привязываться ни к какому стилю: «Анонимное общество живописцев, скульпторов, граверов и прочих».
Выставка открылась 15 апреля 1874 года на бульваре Капуцинок, в бывшей мастерской фотографа Надара. Около тридцати участников, больше двухсот работ. Моне, Ренуар, Дега, Писсарро, Сислей, Сезанн, Берта Моризо. Был среди участников и Эжен Буден. Учитель выставлялся рядом с учеником.
Когда составляли каталог, у Моне спросили название для гаврского пейзажа. Он потом вспоминал: выдать это за «вид Гавра» было никак нельзя, слишком мало там было видно. «Я ответил: поставьте “Впечатление”». Так картина получила имя «Впечатление. Восходящее солнце».
Двадцать пятого апреля в юмористической газете «Шаривари» вышла статья критика Луи Леруа. Называлась она «Выставка импрессионистов». Леруа сочинил сценку: он будто бы ходит по залам со старым академическим пейзажистом, и тот от картины к картине всё сильнее теряет рассудок. У «Впечатления» старик рассуждает, что раз он впечатлён, значит, впечатление там определённо есть. И выносит приговор: даже обои в зачаточном состоянии и те более закончены, чем этот морской пейзаж.
Слово «импрессионисты» было задумано как издёвка. Мол, какие это художники, так, «впечатленцы», мазилы, не умеющие закончить картину. Публика смеялась вместе с критиком.
Выставку посетили около трёх с половиной тысяч человек. Моне оценил «Впечатление» в тысячу франков. Покупателя не нашлось.
А слово прижилось. Через три года друзья сами назовут свою выставку импрессионистской. Насмешка, брошенная в газете, стала именем целого направления в живописи. Картину, которую сравнивали с недоделанными обоями, сегодня возят по миру как главное сокровище парижского музея Мармоттан.
Мальчик у витрины
Впереди у Моне будет ещё полвека. Стога в разный час дня. Руанский собор, написанный десятки раз при разном свете. Дом в Живерни и пруд с кувшинками, которые он писал последние двадцать с лишним лет жизни, больше двухсот пятидесяти картин. Умер он в декабре 1926 года, в восемьдесят шесть лет, знаменитым на весь мир.
Бедность ещё не раз возвращалась к нему и после 1874 года. Картины по-прежнему продавались плохо, кредиторы по-прежнему стучались в дверь. Но дорогу он уже выбрал, и выбрал её не в Париже, не в мастерской Глейра и не в Салоне.
Выбрал он её летом, в деревушке под Гавром, куда нехотя поплёлся за человеком, чьи пейзажи ругал последними словами.
«Если я стал художником, то этим я обязан Эжену Будену», — говорил Моне.
А ведь мог стать миллионером на шаржах по двадцать франков. Он сам так говорил.
