Городок Барнсдолл в Оклахоме стоял посреди нефтяных полей, и пахло там круглые сутки одинаково: сырой нефтью, газом и разогретым железом. На перегонном заводе котлы время от времени останавливали и чистили изнутри. За месяцы работы на стенках нарастала густая смолистая корка, и снимать её полагалось вручную, лопаткой, стоя внутри железного бака.
Внутрь отправляли самого молодого.
Свою тогдашнюю работу он потом описывал коротко, и оклахомские краеведы приводят его слова так: «Надо залезть туда и всё это выгрести… Пробыть там можно минуты две».
Две минуты. Потом человека вынимали, он отдыхал и лез обратно.
Парню было девятнадцать. В ведомостях он значился как tool dresser, подручный при буровой: тот, кто раскаляет в горне затупившееся долото, правит его молотом и снова закаливает, пока бригада ждёт у скважины. Платили за это, по сохранившимся сведениям, двенадцать долларов в день, и это считалось хорошими деньгами.
Звали его Уильям Кларк Гейбл.
Через одиннадцать лет его лицо будет висеть на афишах по всей Америке. А ещё через восемь его назовут королём Голливуда, и это прозвище останется за ним навсегда.
Между нефтяным котлом и афишей лежит история, в которой его буквально переделали руками. Чужими руками.
Родился он 1 февраля 1901 года в Кадисе, городке на востоке Огайо, в семье, где никто отродясь не имел отношения ни к театру, ни к чему-либо похожему.
Отца звали Уильям Генри Гейбл, для всех просто Билл. Он бурил нефтяные скважины: работа кочевая, тяжёлая, полностью зависящая от того, дала скважина нефть или не дала. Человек он был крепкий, немногословный, с твёрдыми понятиями о том, каким должен быть мужчина, и понятия эти не менялись у него до самой смерти.
Мать звали Аделин Хершельман. Её род шёл из немецких переселенцев, осевших в Пенсильвании, и была она католичкой, а муж протестантом.
Она умерла 14 ноября 1901 года. Сколько ей было, источники расходятся: в одних книгах тридцать один год, в других тридцать два. От чего именно, тоже спорят: чаще называют опухоль мозга, но встречается и просто «продолжительная болезнь».
Сыну на тот момент было девять с половиной месяцев. В большинстве биографий это округляют до десяти.
Была одна вещь, которую она успела сделать. 31 июля 1901 года мальчика крестили в Деннисоне, и биографы пишут, что крестили по католическому обряду, потому что мать чувствовала, что времени у неё немного, а муж такого крещения не хотел. Проверить, как оно было на самом деле, теперь не у кого.
После похорон ребёнка забрали родственники матери, на ферму в Мидвилле, штат Пенсильвания. Там он и провёл первые полтора года жизни.
О том времени у него осталось одно-единственное ощущение, и он про него рассказывал: странная тоска по дому, которая накатывала на него всякий раз, когда он чувствовал запах варящихся помидоров.
16 апреля 1903 года Билл Гейбл женился второй раз. Новую жену звали Дженни Данлэп, ей было за тридцать, и работала она модисткой и портнихой.
Вот ей сын обязан очень многим.
Дженни забрала мальчика обратно к отцу и взялась за него всерьёз. Она следила, чтобы он был чисто и хорошо одет, причёсан, обут. Она играла на пианино и усадила за инструмент его. Она подсовывала ему книги, и в подростковом возрасте он читал Шекспира, причём сонеты любил отдельно от всего прочего.
Сам он потом говорил о ней без всяких оговорок: «Она была молодая и добрая… Родная мать не могла бы быть ласковее и заботливее».
Отец на всё это смотрел косо. Пианино, книжки, стихи. По его понятиям, мальчику полагалось другое: ружьё, лошадь, работа руками.
В 1911 году Билл построил в Хоупдейле дом на Черч-стрит, и семья наконец осела. В тринадцать лет мальчик стал самым младшим участником городского духового оркестра. Играл на духовых, ходил на репетиции, и в городке его знали.
Он рос быстро и нескладно: длинный, худой, с большими руками, с ушами, которые торчали так, что их было видно со спины. Голос при этом был высокий, почти мальчишеский, и ломался он поздно.
В 1917 году у отца кончились деньги.
Что именно случилось, биографы описывают по-разному, сходятся на общем: дела пошли плохо, и Билл Гейбл решил бросить нефть и сесть на землю. Он купил ферму в Палмайре, в округе Портедж, на сельских выселках у города Равенна, милях в пятидесяти к северу от Хоупдейла.
Шестнадцатилетнего подростка это подкосило. В Хоупдейле у него были друзья, оркестр, улица, знакомые лица. В Палмайре были поле, скотина, дорога и соседи через полмили.
Он ходил в школу в соседнем Эдинбурге и работал на ферме, потому что отец считал, что сын должен работать на ферме. Сын считал иначе.
В 1918 году он не выдержал. В Акроне шёл резиновый бум, туда со всей округи ехали на заработки, и семнадцатилетний парень бросил школу и уехал на завод, против прямой отцовской воли.
На каком именно заводе он работал, источники называют по-разному: где-то Firestone, где-то Miller Rubber, где-то B. F. Goodrich. По одному из подробных рассказов, начинал он на формовке протекторов, а потом его перевели в контору на бумажную работу. Снимал комнату на Стайнер-авеню, недалеко от проходной.
А по вечерам в Акроне работал Music Hall на Ист-Иксчейндж-стрит.
Однажды после смены он зашёл туда и посмотрел спектакль «Птица рая». Что именно его там ударило, он объяснить не мог никогда. Он вышел из зала другим человеком.
Дальше началось то, что в биографиях обычно проскакивают одной строкой, а на самом деле длилось месяцами. Он стал приходить в театр и делать что угодно, лишь бы его пускали. Бегал с поручениями. Мёл сцену. Таскал декорации. Работал бесплатным callboy: стоял за кулисами и предупреждал актёров, что им через минуту выходить.
Однажды его выпустили на сцену с копьём в руках, в массовке, на один вечер. Это был его первый выход в жизни.
11 января 1920 года умерла Дженни Данлэп. Ей было сорок шесть. Похоронили её на кладбище Палмайры, в нескольких сотнях метров от фермы.
Театральная труппа вскоре уехала из Акрона, и работы в театре не стало. Отец к тому времени продал ферму и подался обратно в нефть, в Талсу, штат Оклахома, где как раз начинался очередной бум.
Осенью 1920 года девятнадцатилетний сын поехал к отцу.
Это и были те самые нефтяные поля. Талса, потом Барнсдолл, потом Першинг, потом Пауока: города, которые появлялись вокруг скважин и пустели, когда скважины иссякали. Подручный при буровой, двенадцать долларов в день, горн, молот, раскалённое долото. И перегонные котлы, в которые лезли на две минуты.
Успел он поработать и в галантерейной лавке в Талсе, продавцом. Оттуда его довольно быстро уволили, и, по местным пересказам, за то, что плохо считал.
Отец на жалобы сына не реагировал. По его понятиям, работа и должна быть такой, что от неё ломит спину, а если парню тяжело, значит, парень ещё не мужчина.
Разговоры про театр в этом доме заканчивались одинаково. Актёрство отец считал занятием не для мужчин и говорил об этом сыну прямо.
1 февраля 1922 года парню исполнился двадцать один год.
В этот же день он поехал в банк в Мидвилле и забрал триста долларов. Деньги были оставлены ему роднёй матери: в одних книгах пишут про наследство от деда, в других про трастовый фонд, открытый на его имя. Сумма во всех источниках одна и та же.
Триста долларов в 1922 году были примерно двухмесячным заработком квалифицированного рабочего.
Он взял их и ушёл из дома.
Скандал вышел такой, что отец и сын перестали разговаривать и не разговаривали потом много лет. Билл Гейбл до конца жизни, даже когда сын стал звездой первой величины, не признал, что тот занимается настоящим делом.
Дальше три года подряд он просто выживал.
Он ездил на товарных поездах. Работал на лесопилке в Бенде, штат Орегон. Собирал хмель на полях. Перебрался в Портленд и продавал там галстуки в универмаге Meier & Frank. Сидел в отделе объявлений газеты The Oregonian. Лазил по столбам монтёром телефонных линий.
И параллельно лез в любую труппу, какая соглашалась его взять.
Труппы эти были третьего сорта и жили впроголодь. Была передвижная палаточная компания Jewell Players, где он числился и актёром, и рабочим сцены сразу. Была Astoria Players Stock Company, которая возила спектакли между Портлендом и Асторией на пароходах по реке Колумбия и играла в залах по всему её берегу.
Платили там, по воспоминаниям участников, почти ничего.
Летом 1922 года в одной из этих трупп он познакомился с девушкой по имени Фрэнз Дорфлер. Она была актрисой, из фермерской семьи, и они стали парой. Именно её родня пускала его к себе, когда было совсем плохо, и на её семейных полях он собирал тот самый хмель. Они обручились.
А потом появилась Джозефин Диллон.
Родилась она 26 января 1884 года в Денвере, в семье судьи Генри Клея Диллона, который позже стал окружным прокурором в Лос-Анджелесе. Она была одной из шести детей, училась в Калифорнии и в Европе, окончила Стэнфорд в 1908 году, год провела в Италии, потом играла в Нью-Йорке в труппе Эдварда Эверетта Хортона.
Со сцены она в какой-то момент ушла сама и стала преподавать. В Портленде она открыла школу, которую назвала Little Theatre, и брала туда учеников из обеспеченных семей.
Как именно они встретились, рассказывают минимум тремя способами. По одной версии, он пришёл к ней домой чинить телефон как монтёр. По другой, он записался к ней в класс и оказался самым заметным её учеником. По третьей, она в тот момент управляла театром в Астории и увидела его на сцене.
Общее во всех версиях одно: она посмотрела на этого парня и увидела то, чего не видел никто, включая его самого.
А увидеть надо было сквозь многое.
Перед ней стоял двадцатидвухлетний верзила с плохими зубами, торчащими ушами, впалой грудью и высоким нервным голосом. Он не умел стоять. Не умел ходить по сцене. Не умел говорить так, чтобы его было слышно в четвёртом ряду.
Про голос она потом написала прямо: он был «нервный и жёсткий по тембру и слишком высокий».
И она взялась переделывать его целиком, пункт за пунктом.
Первым делом зубы. Они были в таком состоянии, что улыбаться ему было нельзя. Она заплатила дантисту из своих денег.
Потом волосы. Она отвела его к парикмахеру и поменяла причёску.
Потом тело. Он был истощён годами случайной еды и тяжёлой работы, и она посадила его на нормальное питание и загнала в спортзал. Не «подкачаться», а набрать вес и мясо, чтобы на сцене он выглядел мужчиной, а не жердью.
Потом осанка и движение. Как входить. Как поворачиваться. Куда девать руки, которые у него были огромные и всё время мешали.
И отдельно, дольше всего, голос. Она ставила ему дыхание и заставляла опускать тон, снова и снова, месяцами. Тот низкий тёплый баритон, который потом будут узнавать по трём словам из радиоприёмника, не был ему дан природой. Его сделали.
Сколько это заняло, известно с её же слов. В 1940 году она выпустила книгу «Modern Acting» и описала там всю систему занятий, через которую его провела. По её счёту, работа заняла шесть с половиной лет.
Фрэнз Дорфлер из этой истории исчезла. Помолвка расстроилась, и дальше он пошёл уже не с ней.
Летом 1924 года Диллон уехала в Лос-Анджелес и открыла там свою студию. Через несколько месяцев следом приехал он.
Поженились они в декабре 1924 года. С точной датой путаница: в одних документах и хрониках стоит 13 декабря, в других 18-е, и место называют то Портленд, то Лос-Анджелес. Ему было двадцать три. Ей сорок.
В брачной лицензии оба соврали. Он написал, что ему двадцать четыре. Она написала, что ей тридцать четыре.
Что это был за брак, спорят до сих пор. Сама Диллон всю жизнь повторяла, что они были женаты «только на бумаге». Родня её считала иначе и говорила, что чувства у неё были самые настоящие и что она несла их до конца своих дней.
Свою сторону она однажды описала так: «Что происходило в голове у Кларка помимо актёрства, я не знаю… Сама я почти не тратила сил на обиду за его молчание, но мне часто бывало очень одиноко».
Была ещё одна её идея, которая пережила всё остальное.
До Голливуда он подписывался W. C. Gable, а в труппах его звали просто Билли. Диллон сказала, что ни то, ни другое на афише работать не будет, и велела взять среднее имя.
Так появился Кларк Гейбл.
Дальше пять лет не происходило почти ничего.
Он снимался в массовке. Мелькнул в «Весёлой вдове» Эриха фон Штрогейма в 1925 году. Мелькнул в «Пластиковом веке» с Кларой Боу. Мелькнул ещё в нескольких немых картинах, и нигде его не запомнили. Ролей ему не давали.
Диллон в это время была ему одновременно женой, педагогом, менеджером и агентом. Она стучалась в двери, договаривалась о пробах, водила его по знакомым.
Когда стало ясно, что кино не берёт, он вернулся на сцену. В 1927 году он играл сезон в Хьюстоне, в труппе Laskin Brothers, и там впервые в жизни стал тем, ради чего всё затевалось: местной знаменитостью, на которую ходят.
В июле 1928 года он приехал в Нью-Йорк.
7 сентября 1928 года в театре Plymouth на Бродвее вышел спектакль «Machinal» по пьесе Софи Тредуэлл. Гейбл играл любовника главной героини. Рецензенты его заметили, и одна из формулировок, которую с тех пор цитируют все биографы, звучала так: молодой, энергичный и брутально мужественный.
То есть ровно то, за что его потом будут любить миллионы.
Но кино по-прежнему его не хотело.
Лайонел Бэрримор, старый актёр, который знал Гейбла ещё с тех времён, когда тот бегал за кулисами call boy’ем, устроил ему пробу на MGM. Студия отказала.
Была проба на Warner Brothers, и после неё прозвучала фраза, которая вошла во все книжки про Голливуд: «У него слишком большие уши, и он похож на обезьяну». Приписывают её продюсеру Дарриллу Зануку. Как это бывает с такими репликами, дословная формулировка у разных авторов чуть разная, и стопроцентного подтверждения, что фраза сказана именно так и именно им, нет.
Приводят и ответ самого Гейбла: либо берите таким, какой есть, либо он возвращается в Нью-Йорк. Эта реплика тоже живёт в пересказах.
28 марта 1929 года Джозефин Диллон подала на раздельное проживание. Развод оформили окончательно 1 апреля 1930 года.
Через два месяца, 7 июня 1930 года, в лос-анджелесском театре Belasco вышла «Последняя миля», тюремная драма, где Гейбл играл смертника по прозвищу Киллер Мирс. Зал стоял. Про спектакль заговорили, и на него наконец пришли смотреть люди со студий.
В июле он снимался в Аризоне в вестерне «Раскрашенная пустыня», играя злодея. Это была его первая звуковая картина, и тот самый голос, который шесть лет опускала Диллон, впервые услышали зрители.
4 декабря 1930 года Кларк Гейбл подписал свой первый контракт с Metro-Goldwyn-Mayer.
Ему было двадцать девять лет. От копья в массовке в акронском Music Hall до этой подписи прошло двенадцать лет.
Дальше всё полетело. Только в 1931 году он вышел в дюжине картин. В 1934-м получил «Оскар». В 1939-м сыграл Ретта Батлера, и на этом разговор о том, кто в Голливуде король, закрылся.
А теперь про счёт.
Зубы, за которые заплатила Диллон, продержались недолго. 11 июня 1933 года, накануне первого съёмочного дня новой картины, тридцатидвухлетнего Гейбла увезли в больницу с пиореей, гнойным воспалением дёсен. Антибиотиков тогда не было. Большую часть зубов ему удалили, и дальше он всю жизнь ходил с протезами.
Инфекция на этом не закончилась. 30 июля, отработав на площадке один день, он слёг снова, и дело кончилось удалением жёлчного пузыря. Съёмки встали на месяц, и картина, как писали потом, вышла за смету на сто пятьдесят тысяч долларов.
Улыбка, которая станет фирменной улыбкой Голливуда, была искусственной начиная с тридцати двух лет.
С отцом он так и не помирился по-настоящему. Билл Гейбл дожил до 1948 года, видел сына на вершине и до конца считал, что тот занимается ерундой.
А Джозефин Диллон осталась одна.
Она преподавала дальше, и через её руки прошли Гэри Купер, Рита Хейворт, Донна Рид. Она написала книгу. Она не вышла замуж больше никогда.
В июле 1956 года журнал Confidential вышел с материалом о том, что первая жена короля Голливуда бедствует, а он отказывается ей помогать. Она это опровергла и в августе 1957 года дала показания против редакции на процессе о клевете. После процесса учеников у неё стало заметно меньше, и дом чуть не ушёл за долги по закладной.
Гейбл прислал денег и закладную закрыть не дал. В его завещании было отдельно прописано, что остаток долга по её дому оплачивает наследство.
Он умер в ноябре 1960 года. Она пережила его на одиннадцать лет и умерла 11 ноября 1971 года в Глендейле, в возрасте восьмидесяти семи лет.
Публично она не сказала о нём ни одного плохого слова. Ни разу, ни в одном интервью, ни во время процесса, ни после. При этом поклонники Гейбла годами слали ей письма и звонили по телефону, чтобы объяснить, кем они её считают.
Человека, которого называют самым мужественным лицом американского кино, собрали вручную: зубы, волосы, вес, осанка, голос, имя. Собрала его женщина, которая была старше на семнадцать лет и заплатила за это своими деньгами и своей жизнью.
Интересно, что он чувствовал в тот декабрьский день 1930 года, подписывая контракт, до которого его довели за руку, и от которого его первая жена была уже вычеркнута ровно восемь месяцев.
