Летом 1863 года в арагонском городке Айербе одиннадцатилетний мальчишка с приятелями затащил на ограду своего огорода тяжёлое бревно. Бревно было не простое. Мальчишка взял обрезок балки, оставшийся после ремонта в доме, и долго, с упрямством взрослого мастера, высверливал в нём ствол толстым плотницким буравом. Потом обмотал его проволокой и просмолённой верёвкой, чтобы не разорвало, а запальное отверстие укрепил трубочкой из жести, срезанной со старой маслёнки.
Получилась пушка. Друзья хвалили её наперебой и требовали испытаний немедленно. Хозяин хотел сперва приделать колёса, но его не дослушали.
Целью выбрали новенькую калитку соседского огорода. Она выходила в узкий глухой переулок между высокими заборами, куда редко кто заглядывал. Ствол набили на совесть: сначала горсть пороха, потом тугой пыж, потом гвозди и мелкие камни. Длинный фитиль подожгли спичкой, примотанной к проволоке, и разбежались на безопасное расстояние.
Грохнуло так, что заложило уши. Пушка, против ожиданий скептиков, не разорвалась. Зато в новой калитке появилась широкая дыра, и через неё выглянула разъярённая голова хозяина огорода.
Мальчишки бросились наутёк. Им повезло: развороченная калитка, засыпанная щепками, никак не хотела открываться, и сосед потерял время. Догнать он никого не догнал, только запустил вслед несколько камней. Улику, то есть само бревно, стрелки бросили на месте преступления.
Вскоре за главным артиллеристом пришли алькальд и стражник. Мальчика звали Сантьяго Рамон. Через сорок три года он получит Нобелевскую премию по медицине.
Цирюльник, который выучился на хирурга
Чтобы понять, почему отец этого сорванца вёл себя так, как вёл, надо начать с самого отца.
Хусто Рамон Касасус родился в горной деревушке Ларрес, недалеко от Хаки, в крестьянской семье. Землю по местному обычаю наследовали старшие братья, поэтому младшего ещё ребёнком отдали в услужение к сельскому хирургу. Там мальчик ухаживал за больными, читал все книги по хирургии, какие стояли у хозяина на полке, и понял, кем хочет стать.
Лет в двадцать два он потребовал у хозяина расчёт, занял у родни несколько песет и отправился в Барселону пешком. Там после многих голодных дней нашёлся цирюльник, который взял его подмастерьем и разрешил ходить на занятия. Так, брея чужие бороды за гроши, Хусто выучился на хирурга второго класса и получил диплом с высшими баллами по всем предметам.
Позже, уже женатым человеком с детьми, он накопил денег и в Мадриде получил степень доктора медицины. Сын потом писал, что от отца унаследовал главное: веру в труд и в то, что упорством можно вылепить из человека что угодно. А заодно отец вынес из голодной молодости страх перед бедностью, и этот страх потом определял жизнь всей семьи.
Женился Хусто на девушке из той же деревни, Антонии Кахаль. Работа сельского врача водила его с места на место, и 1 мая 1852 года их первенец Сантьяго появился на свет в крошечной деревне Петилья-де-Арагон. Деревня эта принадлежит Наварре, но со всех сторон окружена арагонской провинцией Сарагоса. Семья прожила там всего два года, потом были Ларрес, Луна, Вальпальмас и Айербе.
Удар копытом и молния в школе
Первая проделка, которую Сантьяго помнил по рассказам родни, едва не стала последней. В Луне трёх-четырёхлетний малыш принялся колотить палкой норовистую лошадь. Та лягнула его в лоб. Мальчика подобрали без сознания, в крови, и сначала сочли мёртвым. Он выжил.
Читать и писать его учил отец, и учил с азартом. В Вальпальмасе они уходили заниматься французским в закопчённую пастушью пещеру за деревней, чтобы никто не мешал. К шести годам Сантьяго бегло писал, знал начатки географии, арифметики и французского. Когда отец уехал в Мадрид за докторской степенью, семилетний сын вёл всю домашнюю переписку и сообщал ему новости о больных.
Две истории из Вальпальмаса остались с ним на всю жизнь. Однажды во время грозы молния ударила в церковную колокольню, где священник звонил в колокол, надеясь отогнать бурю. Священник погиб. А разряд пошёл дальше, через окно влетел в школу, обрушил часть потолка, оглушил учительницу и ушёл в пол через мышиную нору у стены. Дети в пыли и известковой крошке ощупью искали дверь и думали, что взорвалась мина.
Вторая история случилась в 1860 году. В газетах объявили солнечное затмение, и вся деревня с закопчёнными стёклами вышла на холм. Отец заранее объяснил восьмилетнему сыну, как это устроено. Мальчик всё понял, но сомневался: а вдруг Луна свернёт с дороги, которую ей вычислили учёные? Луна не свернула и пришла точно в назначенный час. Это поразило его сильнее любой сказки.
«Вот так мазня!»
В Айербе, куда семья переехала в 1860 году, у мальчика проснулась страсть, которая стоила ему многих лет войны с отцом. Восьми-девятилетний Сантьяго рисовал везде: на полях книг, на бумаге, на свежепобелённых стенах, заборах и дверях соседей. Гладкая белая стена притягивала его, как магнит.
Дома рисовать запрещалось. Родители считали это пустой и даже вредной забавой. Поэтому каждую монетку он тратил на бумагу и карандаши и уходил в поле. Там, сидя на меже у дороги, срисовывал телеги, лошадей, крестьян. Красок не было, денег на них тоже. Он соскребал краску со стен и вымачивал обложки сигаретных книжечек, которые тогда красили малиновым и тёмно-синим. Цвет растворялся в воде. Свёрнутая мокрая бумажка заменяла кисть.
Отец, человек редкого трудолюбия, к искусству был глух совершенно. По его понятиям, художники, музыканты и поэты кончают нищетой, а мальчику нужно ремесло, которое прокормит. Однажды сын раскрасил картинку со святым Сантьяго на коне, добыв краски в церкви. Отцу надоело отбирать карандаши, и он решил выяснить раз и навсегда, есть ли у сына талант.
Знатоков живописи в городке не было. Зато в Айербе как раз работал приезжий маляр-штукатур: его наняли побелить и расписать стены церкви после пожара. К нему и повели мальчика с рисунком.
Маляр долго разглядывал картинку, покачал головой и принял важный вид.
— Вот так мазня! — объявил он. — И апостол не апостол, и пропорций никаких, и складки не те. Никогда этот мальчик не будет художником!
— Неужели у него совсем нет способностей? — переспросил отец.
— Ни малейших, друг мой, — отрезал маляр. И повернулся к мальчику: — Поглядите-ка, сеньор мазилка, на ручищи у вашего апостола. Будто перчаточник вывеску повесил. Тело короткое, вместо восьми голов семь. А конь словно с карусели снят.
Отец промолчал, и мальчик понял, что всё пропало. Приговор маляра в семье приняли как решение Академии художеств. Сантьяго будет врачом. Карандаши с тех пор отбирали ещё строже, и рисовал он тайком.
Кино в тёмном чулане
В школе он тоже рисовал: карикатуры на учителя ходили по рукам. За это учитель запирал его в карцер, полуподвальный чулан с крысами, которого боялись все мальчишки. Сантьяго не боялся.
Однажды, сидя в темноте, он заметил на потолке перевёрнутую цветную картинку. Через щель в ставне в чулан падал тонкий луч, и в нём вверх ногами двигались люди и лошади с залитой солнцем площади. Он расширил щель, и картинка расплылась. Заклеил её бумажками на слюне, и изображение стало чётче. Мальчик сам, без книг, открыл камеру-обскуру. Он встал на стул и принялся обводить на бумаге картинки с потолка. Товарищи по заключению только посмеялись: обычная игра света, что тут интересного.
Много лет спустя он писал, что сколько открытий не случилось только потому, что люди считали увиденное «обычным делом».
Голодный пансион в Хаке
Осенью 1861 года девятилетнего Сантьяго отвезли в Хаку, в коллегию отцов-пиаристов. Она славилась тем, что хорошо учит латыни и умеет укрощать непослушных мальчишек. Сын робко попросил отпустить его в Уэску или Сарагосу, где были школы рисования. Отец не стал слушать.
Латынь не шла. За каждую провинность в особую тетрадь записывали долг, а платить его полагалось днём поста: после уроков мальчика запирали в пустом классе без обеда до самого вечера. Долги росли быстрее, чем он успевал их отсиживать. Часть заменили ударами ремня, но и это не помогло.
Тогда он стал думать, как обедать по-человечески. Однажды, пока монахи праздновали что-то в трапезной, он отжал карандашом пружину замка и сбежал домой обедать. Квартирная хозяйка очень удивилась. Побег раскрыли, замок сменили, а самого беглеца в наказание обрядили в шутовской балахон с огромной митрой в перьях и провели перед всем классом. Он смотрел на наставника не моргая и так и не заплакал.
Как-то в четверг его забыли выпустить на ночь. Он провёл в холодном классе на скамье тридцать два часа без еды и воды. После этого Сантьяго ночью перелез с улицы через ограду сада, забрался на увитый виноградом навес под окном своей «тюрьмы» и расковырял в кладке опоры для ног, вбив туда пару колышков. Днём, когда монахи обедали, он спускался по стене, бегал домой поесть и возвращался обратно раньше, чем его хватятся. Вечером его находили смиренным и тихим.
Всё раскрылось, когда секретом воспользовались другие наказанные. Они полезли раньше времени, запутались в колышках, попались и выдали изобретателя. Монахи заговорили об исключении. Отец написал им письмо, просил смягчить режим ради здоровья сына, и голодовки прекратились. Экзамен за год мальчик сдал только благодаря экзаменаторам из Уэски: монахи предлагали его провалить.
На каникулы в Айербе он вернулся таким худым, что мать его едва узнала. Длинные тощие ноги, острый нос, запавшие глаза. Домашняя еда быстро вернула ему силы. И вместе с силами вернулась тяга к пороху. Тем летом и появилась на свет деревянная пушка.
Три дня за решёткой
Сосед отнёс бревно алькальду как вещественное доказательство. Алькальд был наслышан и о других подвигах мальчишки и решил его проучить. Отец не возражал. Наоборот, он счёл тюрьму отличным воспитательным средством и даже распорядился не давать сыну есть, пока тот сидит.
По дороге Сантьяго доказывал, что половину приписанных ему проделок совершили другие, что сам выстрел он не отрицает, но такой дыры не ожидал. Не помогло. Заскрежетал засов. Скоро к решётке сбежались мальчишки и женщины поглазеть на арестанта, и он, схватив булыжник, пригрозил разбить голову каждому, кто полезет на окно.
Камера была грязной. Соломенный тюфяк кишел блохами, клопами и тараканами, так что спал он на голом каменном полу. Так прошло три или четыре дня. Голодать, правда, не пришлось. Знакомая семьи, добрая донья Бернардина де Норманте, видимо по сговору с матерью, со второго дня присылала узнику отбивные, лепёшки и фрукты.
Урок не пошёл впрок. Следующую деревянную пушку, набитую порохом до самого жерла, разорвало в щепки. Потом мальчишки взялись за бронзовый кран от бочки. Он тоже взорвался, обоих братьев слегка ранило, и крошечный осколок металла попал Сантьяго в глаз. Глаз воспалился, но уцелел. Отметина на радужке осталась на всю жизнь. Порох он к тому времени научился делать сам, из серы, селитры и древесного угля, и сушил его на крыше дома.
Бритва вместо кисти
В 1864 году отец разочаровался в монахах и перевёл сына в институт Уэски, то есть в обычную среднюю школу. Там нашлось много товарищей для любых проделок. Сантьяго дрался, стрелял из пращи так, что с двадцати шагов пробивал подброшенную шляпу, и даже составил для друзей тетрадку с картинками о том, как увёртываться от камней. Голова его потом вся была в старых шрамах.
Отец понял, что сына пора брать в руки всерьёз. Младшего брата Педро, послушного и прилежного, поселили в приличном пансионе. А четырнадцатилетнего Сантьяго определили учеником к цирюльнику. Отец хотел двух вещей: не оставить сыну свободного времени на глупости и дать ему ремесло, которым тот прокормится, если с учёбой ничего не выйдет.
Для мальчика, который зачитывался Дюма и Виктором Гюго и мечтал сравняться с Тицианом и Веласкесом, это было унижение. Взять в руки мыльный помазок! Хозяин, сеньор Асискло, хоть и слыл ворчуном, встретил его по-доброму.
— Не унывай, парень! — сказал он. — Всякое начало трудно, привыкнешь. Брось гордость и знай себе намыливай бороды. Глядишь, скоро станешь подмастерьем и будешь получать три дуро в месяц, да ещё чаевые.
Сантьяго привык. Подмастерье цирюльника, весёлый гитарист и ухажёр, в отсутствие хозяина отпускал его рисовать, а взамен мальчик сочинял за него любовные записки одной служанке. Подмастерье даже пытался научить его гитаре, но дальше хоты и пары полек дело не пошло. Музыку Сантьяго так и не полюбил.
Шило и дратва
Год закончился провалом. Учитель греческого невзлюбил мальчика за смешливость: на его подвижном костистом лице любая улыбка казалась насмешкой. Сантьяго в отместку рисовал на учителя карикатуры. Уезжая из Уэски, тот на прощание пообещал, что коллеги отомстят за него. Сантьяго испугался и на экзамены не явился.
Отец пришёл в ярость и придумал лечение по медицинскому принципу «противоположное противоположным». Что дальше всего от живописи и поэзии? Ремесло сапожника. В июне семья жила в Гурре-де-Гальего, и там мальчика отдали в ученики к угрюмому сапожнику. Тот, по уговору с отцом, кормил его скверной похлёбкой, уложил спать на тёмном чердаке с мышами и паутиной и поручал самую грязную работу. Карандаши и бумагу отобрали, запретили даже чертить углём на стенах.
По ночам, лёжа на чердаке, Сантьяго превращал пятна сырости и паутину на потолке в декорации волшебного театра. Мать тайком присылала ему лепёшки и мясо. А к концу лета у него снова появились карандаш и бумага. Их он купил на щедрые чаевые от четырнадцатилетней дочери графов Парсент, которая однажды зашла в мастерскую и доверила ученику зашить свой изящный башмачок, распоровшийся на охоте.
Потом семья вернулась в Айербе, и мальчика перевели к другому мастеру, Педрину. Тот был шутник и балагур, но с учениками строг. Отцу хотелось, чтобы Педрин заодно отучил сына от капризов в еде: Сантьяго не выносил варёную похлёбку, тыкву, помидоры и лук.
— Дон Хусто, ваш парень просто сокровище, — сказал однажды Педрин отцу. — Ловкий, всё у него получается. Скоро посажу его шить новые ботинки.
— А как с едой? — спросил отец.
— Глотает хоть камни: тыкву, помидоры, репу, похлёбку. Всё съедает, не поморщившись.
— Сомневаюсь, — покачал головой отец. — Присмотритесь получше, парень хитрый, как бы он вас не провёл.
Педрин присмотрелся за ужином и раскрыл фокус. Нелюбимые куски Сантьяго незаметно прятал в карман штанов, нарочно для этого натёртый воском, или в платок на коленях.
Слава о ловком ученике разошлась по городку. Лучший сапожник Айербе по фамилии Фенольо переманил его к себе и пообещал по два реала в день. Через несколько месяцев Сантьяго шил новые ботинки целиком, вырезал щегольские каблуки и стал мастером по женским ботинкам: ему доверяли обувь самых капризных сеньорит, и на высоких каблуках он вырезал узоры.
Спустя много лет, когда Сантьяго уже прославился, постаревший Педрин встретил его на вокзале в Уэске, обнял и, не сдерживая слёз, сказал:
— А я-то думал, что у тебя исключительные способности к нашему ремеслу!
Лучший ученик дона Леона
Через год отец решил, что «лечение» помогло и с художеством покончено. Сантьяго пообещал учиться всерьёз, но выговорил одно условие: ему разрешат записаться на рисование. Отец согласился без охоты и для верности снова пристроил сына в цирюльню, на этот раз к некоему Борруэлю.
На уроках рисования Сантьяго набросился на работу так, что меньше чем за три месяца перерисовал все казённые образцы. Учитель, дон Леон Абадиас, удивился и стал давать ему на дом собственные папки с рисунками. Когда закончились и они, перевёл его на гипсы, на натуру, потом на акварель. На экзамене поставил высший балл и не раз говорил, что это самый блестящий ученик за всю историю его класса.
Ночь на кладбище
Летом 1868 года, когда Сантьяго было шестнадцать, отец взялся за его медицинское образование сам. Начинать он решил с костей. Учить анатомию по картинкам дон Хусто считал преступлением: природу понимают, только когда видят её своими глазами. Оставалось добыть учебный материал.
Лунной ночью отец и сын тайком вышли из дома и перелезли через ограду пустого сельского кладбища. В низинке среди травы лежали вперемешку старые кости, вынутые при перезахоронениях. Они выбрали самые целые черепа, рёбра, тазовые и бедренные кости и полезли обратно через стену с мешком за плечами. Сыну казалось, что в стуке костей слышатся проклятия мёртвых и что вот-вот из темноты выйдет призрак. Ничего не случилось. Не мелькнули даже блуждающие огоньки.
Занимались в амбаре. Отец разбирал с ним каждую косточку, каждый бугорок и ямку. А потом с гордостью устраивал сыну экзамены при знакомых врачах: какие нервы проходят через эту щель черепа? В какой точке лица можно булавкой коснуться сразу пяти костей? Сантьяго отвечал без запинки. Отца это изумляло: сын всегда жаловался на плохую память, а тут за два месяца выучил сотни мудрёных названий. Секрет был прост. Названия, оторванные от вещей, у него не держались, а то, что он видел глазами и мог нарисовать, запоминалось намертво. Для мальчика с карандашом кости оказались просто ещё одной натурой.
В 1870 году семья переехала в Сарагосу. Отец получил там место врача и стал временным преподавателем анатомического вскрытия на медицинском факультете. Три года отец и сын пропадали в маленьком анатомическом зале при старой больнице. И впервые в жизни отец сам просил сына рисовать: всё, что открывалось на столе, Сантьяго зарисовывал акварелью. Папка его анатомических рисунков разрослась так, что отец всерьёз задумал издать анатомический атлас. Не вышло: в Сарагосе тогда не умели печатать такие таблицы. В конце второго курса Сантьяго назначили помощником прозектора.
Тогда же он увлёкся гимнастикой. Восемнадцатилетний деревенский крепыш хвастался, что он самый сильный на курсе, и проиграл однокурснику в борьбе на руках. Задетый, он пообещал отыграться через полгода. Наутро он пришёл в гимнастический зал и договорился с хозяином: вместо платы будет читать ему лекции по физиологии мышц. Через год он стал самым сильным в зале. Обхват груди перевалил за 112 сантиметров, а вместо трости он носил железный прут весом в 16 фунтов, раскрашенный под чехол от зонта.
Малярия на Кубе
В июне 1873 года двадцатиоднолетний Сантьяго получил диплом лиценциата медицины. Отец хотел оставить его при себе, но сына призвали в армию. Он сдал конкурсный экзамен в военно-медицинский корпус и в 1874 году в чине капитана отплыл на Кубу, где шла Десятилетняя война.
Он ждал тропических садов из книг, а попал в лазарет Вистаэрмоса посреди болот провинции Камагуэй. Отец раздобыл ему рекомендательные письма, которые помогли бы получить место получше, но сын ими не воспользовался. В лазарете не хватало всего, солдаты болели малярией и дизентерией, и скоро капитан Рамон слёг сам. Лёжа между приступами, он выучил английский по самоучителю и американским журналам, купленным в Гаване.
Едва поднявшись, он попал в лазарет Сан-Исидро, ещё более грязный. Там больные жаловались, что курица в их пайке безвкусная, как мочалка. Сантьяго случайно наткнулся на богатый курятник повара и всё понял: больным отдавали вываренное мясо без бульона, а фельдшеры приписывали в ведомость лишние порции, которые съедали сами и офицеры. Он сверил ведомости по памяти и устроил скандал. Ему посоветовали не мутить воду.
30 мая 1875 года врачебная комиссия признала его негодным к службе в полевых условиях. Он отплыл на пароходе «Испания» и около 16 июня 1875 года сошёл на берег в Сантандере. Морской воздух уже сделал своё дело: лихорадка прошла, хотя он был бледен и истощён. Ему было двадцать три.
Микроскоп в рассрочку
Пока он лежал в лихорадке, тратить жалованье было не на что, и у него остались сбережения. В 1877 году, съездив в Мадрид за докторской степенью, он узнал там адрес торговца медицинскими инструментами и выписал у него французский микроскоп фирмы «Верик» с увеличением больше чем в 800 раз. Стоил он 140 дуро, платить договорились в четыре приёма. Лабораторию Сантьяго устроил на чердаке. Позже он писал, что кубинская малярия в итоге пошла на пользу: не будь болезни, он не скопил бы ни сентима, а без этих денег не было бы ни лаборатории, ни книг.
В 1883 году он стал профессором анатомии в Валенсии, а в 1887-м переехал в Барселону. Там он освоил метод окраски, придуманный итальянцем Камилло Гольджи, и улучшил его. Под микроскопом стали видны отдельные нервные клетки. 1888 год он сам потом называл своим «пиковым»: он доказал, что нервная ткань состоит не из сплошной сети, как считали тогда, а из отдельных клеток, которые соприкасаются, но не срастаются.
Свои препараты он рисовал сам. Тот самый карандаш, за который его гоняли с детства, сделал сотни рисунков нервных клеток. По ним учат студентов до сих пор, а в XXI веке их выставляли как произведения искусства в Мадриде, в американских Национальных институтах здоровья и на Стамбульской биеннале.
В 1906 году Нобелевскую премию по физиологии и медицине разделили двое: Рамон-и-Кахаль и Гольджи, «в признание их работ о строении нервной системы». Вышло почти анекдотично: Гольджи оставался убеждённым сторонником той самой теории сплошной сети, которую опроверг испанец. Рамону-и-Кахалю было пятьдесят четыре года. Он стал первым испанцем, получившим Нобелевскую премию за научную работу.
Он прожил восемьдесят два года и работал почти до последнего дня. А в книге воспоминаний подробно описал и пушку, и тюрьму, и сапожную мастерскую, и маляра, который однажды посмотрел на рисунок восьмилетнего мальчишки и сказал, что художником тот не будет никогда.
