Если поднять крышку старого рояля Blüthner и заглянуть в правую, верхнюю часть, где живут высокие ноты, можно заметить странную вещь. У обычного рояля на каждую такую ноту натянуто по три струны. Здесь их четыре. Четвёртая висит чуть выше соседних, и молоточек, ударяя по своей тройке, проходит под ней, ни разу её не коснувшись.
И всё-таки она звучит. Тихо, где-то на краю слуха, будто в комнате кто-то вполголоса подпевает пианисту.
Эту лишнюю струну придумал человек, который начинал с рубанка в отцовской мастерской, долго добивался права жить в Лейпциге и открыл своё дело в съёмном помещении с тремя работниками. Звали его Юлиус Блютнер. Его фамилия до сих пор блестит золотыми буквами на роялях, а фирма, которую он основал в 1853 году, по сей день принадлежит его потомкам.
Арбалет и комод
Юлиус Фердинанд Блютнер родился 11 марта 1824 года в деревне Фалькенхайн. Даже с этим названием не всё просто: деревень с таким именем в тех краях несколько, и биографы расходятся. Большинство справочников указывают Фалькенхайн, который сегодня входит в городок Мойзельвиц в Тюрингии, а старый немецкий биографический словарь пишет «Фалькенхайн под Мерзебургом». Сходятся в главном: это была деревня в нескольких десятках километров от Лейпцига.
Отца звали Иоганн Кристиан, и он был столяром, мастером своего дела. Мать, Каролина Августина Вильгельмина, урождённая Риттер, была родом из Ростина под Зольдином, из бранденбургской глуши.
Сын рос среди стружки. Немецкие биографы с удовольствием перечисляют, что он ещё ребёнком управлялся с рубанком, пилой и стамеской. И что сам, без подсказки взрослых, сколотил себе арбалет. А потом и настоящий комод с ящиками, что для мальчишки уже серьёзная работа: ящик должен ходить легко, не перекашиваться и не застревать.
Местный пастор заметил смышлёного мальчика и стал давать ему частные уроки. Восемь лет школы, а дальше путь, обычный для сына ремесленника: учиться у отца на мебельного столяра.
Отец умер, когда учёба ещё не закончилась. Доучиваться шестнадцатилетний Юлиус отправился в Цайц, небольшой город к югу от Лейпцига.
Фабрика на Ранештрассе
В восемнадцать лет, то есть около 1842 года, он поступил на фортепианную фабрику «Хёллинг и Шпангенберг» в том же Цайце. Музейная справка Цайца уточняет даже адрес: фабрика стояла на Ранештрассе.
Для столяра это был естественный шаг. Корпус рояля, крышка, ножки, резонансная дека из ели, клавиатура, рамы для механики: всё это дерево, а дерево он чувствовал с детства. Только здесь от дерева требовали не просто прочности. Оно должно было петь.
Именно там, как пишут его биографы, у молодого столяра и проснулся интерес к фортепианному делу. Мебель так и осталась в прошлом.
Потом начались годы странствий, обычные для подмастерья того времени. Блютнер работал на фортепианных фабриках в разных городах. Подмастерье в такие годы смотрит во все глаза: кто как клеит деку, кто как ставит механику, у кого инструмент держит строй, а у кого через месяц плывёт. Последним его хозяином стала фирма Бретшнайдера в Лейпциге.
Были и тяжёлые годы. В конце 1840-х заказы на новые инструменты почти иссякли, фабрики стояли полупустыми. Блютнер выкручивался как мог: чинил и настраивал чужие фортепиано. Работа не денежная и не почётная. Зато настройщик за год слышит сотню разных инструментов, хороших и никудышных, и учится различать, почему один звучит, а другой нет.
Право называться лейпцигцем
К началу 1850-х у Блютнера было ремесло, опыт и ясное желание работать на себя. Не хватало одного: права.
Город, в котором он хотел остаться, для фортепианного мастера был очень удобный. Лейпциг середины XIX века жил музыкой. Здесь играл знаменитый оркестр Гевандхауза. Здесь в 1843 году Феликс Мендельсон открыл консерваторию, и в город съезжались ученики со всей Европы, многим из которых нужен был инструмент для занятий. Здесь работали крупные нотные издательства, и по нескольку раз в год шумели знаменитые лейпцигские ярмарки, куда купцы приезжали за товаром из множества стран. Покупатель на хороший рояль в таком городе находился сам. Вопрос был только в том, чтобы рояль действительно был хорошим.
Лейпциг был городом с давними порядками. Чтобы открыть здесь собственное дело, нужно было стать полноправным горожанином. А он был приезжий, родом не из Лейпцига, и, как пишут историки фирмы, добиваться лейпцигского гражданства ему пришлось долго и трудно. Сколько именно бумаг он подал и сколько раз ходил по кабинетам, история не сохранила.
Но осенью 1853 года всё сложилось. В ноябре он открыл свою мастерскую. С датой, кстати, тоже разнобой: краеведы Лейпцига называют 7 ноября, сама фирма празднует 18-е. Юбилейная книга, которую фирма выпустила к своему 75-летию, была приурочена к 7 ноября 1928 года.
Помещение было съёмное, в западном предместье Лейпцига, на углу Плагвицер-штрассе и Вестштрассе. Сегодня это перекрёсток улиц Фридриха Эберта и Кете Кольвиц. Рядом с хозяином трудились трое работников.
Стартовый капитал в семейной летописи фирмы записан с аптекарской точностью: 1660 талеров, два новых гроша, один пфенниг и ещё одна мелкая монетка. Деньги для мастерской скромные. Хватит на материал, инструмент и аренду, но не на ошибки.
Ему было двадцать девять лет.
По роялю в месяц
Первый рояль Блютнер продал в феврале 1854 года. В первые месяцы мастерская выпускала примерно по одному роялю в месяц.
Это не так мало, как кажется. Рояль собирают из тысяч деталей. Деревянный корпус гнут и клеят, деку из резонансной ели строгают до нужной толщины, струны натягивают с огромной общей силой, механику подгоняют к каждой клавише. Четыре человека, один рояль в месяц, и каждый должен звучать так, чтобы покупатель рассказал о нём знакомым.
Рассказывали. Уже в 1854 году мастерская получила первую награду. В 1855-м у Блютнера работали десять человек.
Механика без лишнего рычажка
Хороший рояль держится не только на дереве. Внутри, под клавишами, работает механика: система рычажков, пружинок и войлочных подушечек, которая передаёт удар пальца молоточку. От неё зависит, успеет ли пианист повторить одну и ту же ноту быстро, не дожидаясь, пока клавиша поднимется до конца.
Блютнер взялся и за это. К 1856 году у него уже был патент на собственную механику повторения, в справочниках её так и зовут «механикой Блютнера». Лейпцигские историки промышленности уточняют, что она обходилась без отдельного рычага репетиции, по типу так называемой «английской» механики.
Дела шли так, что съёмной мастерской скоро стало мало. Блютнер купил участок на том же перекрёстке и с 1859 по 1864 год строил там собственную фабрику. Получилось солидное четырёхэтажное здание подковой. По Вестштрассе его фасад тянулся на 125 метров, по Плагвицер-штрассе на 175.
В 1862 году у Блютнера был готов пятисотый инструмент. Пятьсот роялей и пианино примерно за девять лет у человека, который начинал вчетвером.
В 1864 году, когда новая фабрика заработала, на ней было 37 рабочих. Число быстро потянулось к сотне.
Медали и звание
В 1865 году саксонский король Иоганн пожаловал Блютнеру звание придворного фортепианного фабриканта, а позже инструменты Blüthner поставлялись ко многим дворам Европы.
Но настоящую славу принесли выставки. В 1867 году на Всемирной выставке в Париже рояли Блютнера взяли первую премию. Для фирмы из Лейпцига это был выход на мировую сцену. В том же году его наградили и на промышленной выставке в Хемнице, с формулировкой «за превосходное исполнение роялей и пианино».
С 1868 года Блютнер начал строить сеть продаж за границей. К концу 1860-х на фабрике работали уже около трёхсот человек.
Его тянуло не только строить, но и объяснять. В 1872 году вместе с соавтором Гречелем он выпустил «Учебник фортепианного дела», подробное пособие для мастеров. Книга пережила своего автора: четвёртое издание вышло в 1921 году.
Струна, которую никто не трогает
А теперь о той самой четвёртой струне.
Высокие ноты у рояля всегда были капризными. Струны там короткие, звук у них яркий, но быстро гаснет и бывает суховат. Как сделать верхний регистр полнее и певучее, думали многие мастера.
Блютнер подошёл к делу с неожиданной стороны. В верхних трёх октавах к обычной тройке струн каждой ноты он добавил четвёртую. Натянул её чуть выше остальных, так что молоточек проходит под ней и никогда её не задевает. И настроил на октаву выше основной ноты.
Когда пианист берёт эту ноту, три нижние струны начинают звучать, а четвёртая, верхняя, отзывается сама. Её раскачивает резонанс, тот же эффект, из-за которого в комнате с роялем иногда тихо дребезжит бокал на полке. Ноту никто не ударял, а она поёт.
Этот эффект легко услышать на любом пианино. Беззвучно, медленно нажмите клавишу и держите её, чтобы с её струн поднялся демпфер. Потом коротко и резко ударьте ту же ноту октавой ниже и отпустите. Нижний звук оборвётся, а сверху останется тонкий, едва слышный отголосок: это зазвучала струна, к которой никто не прикасался. Блютнер, по сути, сделал так, чтобы этот отголосок жил в его роялях постоянно, на каждой высокой ноте.
Такая струна называется аликвотной. Аликвотами музыканты зовут обертоны, тонкие призвуки, которые прячутся в каждом звуке над основным тоном. Немецкий биографический словарь объясняет смысл изобретения ровно так: дополнительный ряд струн, настроенный на октаву выше, отзывается и делает обертоны слышнее. Отсюда и характерный «серебристый», чуть мерцающий звук верхов Blüthner, за который эти рояли любят до сих пор.
С датой тут снова путаница, к которой читатель этой истории уже привык. Большинство справочников называют 1873 год. Лейпцигские краеведы пишут, что заявку на патент подали в 1876-м, а в подписях к архивным снимкам самой фирмы патент датирован 1877 годом. Ясно одно: аликвотный рояль появился в середине 1870-х и быстро стал визитной карточкой фабрики.
Сама фирма рассказывает, что на выставке в Филадельфии 1876 года рояль с четвёртой струной получил золотую медаль. И ещё одну историю она пересказывает охотно: будто бы Клод Дебюсси влюбился в свой первый Blüthner, когда услышал, как отзывается эта самая четвёртая струна.
Восемьсот человек и своя лесопилка
К середине 1870-х на фабрике Блютнера работали уже больше восьмисот человек. Тот, кто двадцать лет назад начинал с тремя работниками и пересчитанными до гроша талерами, теперь кормил целый квартал.
Фабрика разрасталась вглубь участка и за его пределы. В лейпцигском пригороде Лойч появились собственная паровая лесопилка и склад древесины. Дерево для дек и корпусов фабрика теперь готовила сама. Рядом с фабрикой стояла вилла хозяина. А внутри самой фабрики устроили концертный зал, где инструменты показывали покупателям и музыкантам в деле.
Выставки шли одна за другой. После Парижа были Вена в 1873 году, Филадельфия в 1876-м, Сидней в 1880-м, Амстердам в 1883-м, Мельбурн в 1889-м, снова Париж в 1900-м. Фирма потом гордо печатала список своих первых премий прямо на резонансных деках.
Есть в этой выставочной истории эпизод, который многое говорит о хозяине. В 1897 году в Лейпциге прошла большая промышленная выставка. Блютнер выставил свои рояли вне конкурса, то есть отказался бороться за медали в собственном городе. Судьи всё равно не промолчали. В официальном отчёте жюри записало, что все судьи единогласно признают: по технической и художественной законченности и по непревзойдённой красоте звука рояли и пианино фирмы могут служить всей отрасли образцом и украшением, а потому заслуживают «самой высокой похвалы». Эти строки фирма потом напечатала в своём объявлении в официальном каталоге германского отдела Всемирной выставки 1900 года.
Про рабочих Блютнер тоже не забывал. На фабрике завели больничную кассу, страхование для служащих и отдельную кассу помощи для тех, кто стал нетрудоспособным или состарился у его верстаков.
К 1903 году, по данным немецкого биографического словаря, фабрика выпустила 63 тысячи инструментов. Годовой выпуск на рубеже веков разные источники оценивают по-разному, от трёх до пяти тысяч роялей и пианино, но в одном они сходятся: Blüthner к тому времени стал одной из крупнейших фортепианных фабрик Германии.
Одиннадцать детей
Дома у Блютнера было не тише, чем в цехах. У него родились одиннадцать детей. Четверо умерли маленькими, в те годы такое горе нередко случалось в больших семьях. Отца пережили четыре сына и три дочери.
Трое сыновей пошли в отцовское дело, и каждый занял своё место. Макс, родившийся в 1862 году, взял на себя техническую часть. Роберт, доктор, вёл коммерцию. Бруно, родившийся в 1869-м, отвечал за концертные рояли, самые сложные и самые дорогие инструменты фабрики.
Макс, кстати, женился на музыкантше: в 1898 году его женой стала концертирующая пианистка Элла Панчера. А с 1907 года он поддерживал в Лейпциге оркестр, который так и назвали Блютнеровским.
Осенью 1903 года фирма отметила пятьдесят лет. Вскоре после юбилея восьмидесятиоднолетний Юлиус Блютнер отошёл от дел и передал руководство сыну Максу. Полвека он стоял во главе дела, начатого в съёмной мастерской на углу двух улиц.
Он прожил ещё несколько лет и умер 13 апреля 1910 года в Лейпциге. Ему было восемьдесят шесть.
Похоронили его в семейной могиле на Новом кладбище Святого Иоанна в Лейпциге. Там же потом легли и его сыновья. Само кладбище закрыли в 1971 году и превратили в парк. А в 2001 году в Лойче, том самом пригороде, где когда-то стояла лесопилка фабрики, одну из улиц назвали Блютнерштрассе.
Что было дальше
Сыновья повели фабрику дальше. Макс руководил технической частью до своей смерти в 1919 году, после него её принял Бруно. Позже во главе встал Рудольф Блютнер-Хесслер, приёмный сын Роберта. Фирма прошла через тяжёлый XX век, потеряла старую фабрику на Вестштрассе, но выжила и снова оказалась в руках семьи. В 1990-х она построила новые цеха в Штёрмтале под Лейпцигом. Сегодня ею управляют потомки Блютнера, уже пятое поколение.
Рояли Blüthner стояли у композиторов и пианистов, чьи имена знает любой школьник. Сама фирма называет среди тех, кто бывал у Блютнеров или играл на их инструментах, Брамса, Чайковского, Малера и Рахманинова.
А в лондонской студии Эбби-Роуд стоял рояль Blüthner, на котором The Beatles записывали песни для альбома «Let It Be». По словам самой фирмы и английской Википедии, на нём звучит и заглавная песня, и «The Long and Winding Road». Песни, которые знает полмира, сыграны на рояле из Лейпцига.
Человек с рубанком
Если сложить эту жизнь в несколько строк, получится почти учебная история. Сын деревенского столяра. Арбалет и комод, сделанные своими руками. Пастор, который занимался с мальчиком отдельно. Ранняя смерть отца и учёба в чужом городе. Фортепианная фабрика, куда восемнадцатилетний парень пришёл столяром, а ушёл человеком, который знает, как устроен рояль.
Потом годы, когда новых инструментов почти никто не заказывал, и он ходил настраивать чужие. Долгие хлопоты, чтобы город позволил ему работать на себя. Мастерская на углу, трое работников, тысяча шестьсот шестьдесят талеров с мелочью. Рояль в месяц.
Дальше всё росло, как растёт хорошее дерево: медленно, кольцо за кольцом. Десять человек, потом тридцать семь, потом триста, потом восемьсот. Свой патент на механику. Своя фабрика подковой. Учебник для мастеров. Лесопилка. Концертный зал прямо в цехах. Медали от Парижа до Мельбурна.
И посреди всего этого одна идея, которая сделала его рояли узнаваемыми на слух. Не громче, не мощнее, а наоборот, тоньше. Струна, по которой никто не бьёт. Она просто слушает соседей и отвечает им на октаву выше.
Пожалуй, в этом что-то от самого Блютнера. Человек, который долгие годы провёл среди чужих инструментов, починяя и настраивая их, лучше многих понимал, что звук складывается не только из удара. Он складывается из того, что отзывается в ответ.
Он мог бы остаться хорошим мебельщиком в деревне под Лейпцигом. Мог бы всю жизнь проработать мастером на чужой фабрике в Цайце. Вместо этого его фамилию сегодня читают золотыми буквами на крышках роялей в концертных залах, а фирма, начатая с горсти талеров, отметила уже сто семьдесят лет.
Аликвотная струна до сих пор остаётся фирменной приметой Blüthner. Откройте крышку такого рояля, нажмите высокую ноту и прислушайтесь. Кроме удара молоточка там звучит ещё кое-что. Это и есть та самая четвёртая струна, которую в середине 1870-х натянул в Лейпциге сын деревенского столяра.
