В 1884 году в Валенсии на бычьей арене шла странная работа. Корриды не было. В одном из загонов, где обычно держат быков перед боем, двадцатиоднолетний художник жёг порох. Дым клубами поднимался над досками, натурщики в старинных мундирах замирали в нём, а молодой человек торопливо писал огромный холст. Нужно было успеть, пока дым не рассеялся.
Картина называлась «Второе мая». На ней была оборона артиллерийского парка Монтелеон в Мадриде в 1808 году, сюжет из учебника истории. Сам художник тянулся к другому: начинал он с моря. Но за три года до этого его морские пейзажи на большой выставке в Мадриде не заметил никто.
Коллеге он объяснил расчёт без обиняков:
«Здесь, чтобы о тебе узнали и дали медаль, нужно писать мёртвых».
Расчёт сработал. Картина получила медаль, её купило государство, сегодня она хранится в музее Прадо. Художника звали Хоакин Соролья. Через шестнадцать лет он увезёт из Парижа Гран-при Всемирной выставки, а его залитые солнцем пляжи станут самыми узнаваемыми картинами Испании.
Но до этого было ещё очень далеко. А начиналось всё с лавки тканей, эпидемии и слесарной мастерской.
Лавка тканей
Хоакин Соролья-и-Бастида родился 27 февраля 1863 года в Валенсии. Отец, тоже Хоакин, Соролья Гаскон, держал небольшую лавку тканей. Мать звали Мария Консепсьон Бастида Прат. Через год в семье родилась дочка, Кончита, Конча.
Обычная семья мелких торговцев. Прилавок, отрезы материи, счёты. Ничего, что предвещало бы художника.
Летом 1865 года в Валенсию пришла холера. Эпидемия прокатилась тогда по всей Испании, и город у моря пострадал тяжело. В августе не стало обоих родителей.
Хоакину было два с половиной года. Конче около полутора.
Тётя Исабель и дядя-слесарь
Сирот забрала к себе сестра матери, тётя Исабель Бастида. Её муж, Хосе Пикерес, был слесарем. Своя мастерская, верстак, тиски, напильники, запах металла и масла. Люди небогатые, жили своим трудом.
Двое чужих малышей на руках для такой семьи были серьёзной ношей. Но тётя с дядей вырастили обоих. И при всей скромности средств заботились, чтобы дети учились.
Дядя Хосе смотрел на подрастающего племянника практично. Мальчику нужно ремесло, которое прокормит. Лучшее ремесло, какое дядя знал, было его собственное. И он пытался научить Хоакина слесарному делу.
Ничего не вышло. Не потому, что мальчик ленился. Просто руки у него тянулись к другому. Валенсийские биографы пишут, что тягу к рисунку он показал очень рано: смотрел, как дядя работает у горна, и рисовал, рисовал, рисовал.
Учился Хоакин в Нормальной школе Валенсии, потом в институте среднего образования. И там больше всего ему давалось рисование. Директор школы обратил внимание на мальчишку и посоветовал родным отдать его на вечерние курсы рисования в Школу ремесленников.
Вечерние классы для ремесленников
Школа ремесленников в Валенсии была заведением для рабочего люда. Днём её ученики стояли у станков и верстаков, а вечером приходили учиться рисунку, черчению, лепке. Будущим мастерам по металлу, дереву и камню рисунок был нужен для дела.
Хоакин подходил под эту публику идеально. Он и был таким учеником. По данным валенсийских исследователей, подросток днём помогал дяде в слесарной мастерской, а вечером шёл на занятия.
Вёл их скульптор Каэтано Капус. Среди его учителей в той же школе называют и Хосе Эструча.
Дядя Хосе, надо отдать ему должное, сопротивляться не стал. Он понял то, что понимают не все родители: из племянника выйдет плохой слесарь и, может быть, хороший художник. Тётя с дядей поддержали его выбор.
В 1878 году пятнадцатилетнего Хоакина приняли в Высшую школу изящных искусств при валенсийской Королевской академии Сан-Карлос. Это была уже настоящая художественная учёба: гипсы, натурный класс, копирование, композиция. Среди его преподавателей там были Салустиано Асенхо и Гонсало Сальва.
А ещё в академии он подружился с однокурсником. Эта дружба перевернёт его жизнь.
Ателье на всю Валенсию
Однокурсника звали Хуан Антонио Гарсия. Его отец, Антонио Гарсия Перис, был самым известным фотографом Валенсии. В молодости он и сам учился живописи в той же академии Сан-Карлос, специализировался на портрете, а потом ушёл в новое тогда ремесло, в фотографию. Говорят, когда-то именно он фотографировал родителей Хоакина.
Однажды Хуан Антонио привёл приятеля в ателье отца. Фотограф присмотрелся к пятнадцатилетнему парню и взял его на работу.
Работа была тонкая. Цветной фотографии ещё не существовало. Снимки печатали чёрно-белыми, а заказчики хотели видеть румянец на щеках, синее платье, золото серёжек. Это делали вручную: ретушёр кисточкой подкрашивал отпечатки и убирал с них дефекты. Называлось это «иллюминировать» снимки.
Вот этим и занимался Хоакин. Целыми днями чужие лица. Тонкая кисть, прозрачные краски. Хорошая школа для глаза и для руки: ошибиться на чужом портрете нельзя, клиент заметит.
Тогда же, в 1878 году, Гарсия Перис купил у юноши натюрморт. Это одна из самых ранних сохранившихся работ Сорольи. Сегодня этот натюрморт хранится в Музее изящных искусств Валенсии. Первым меценатом будущего классика стал фотограф.
Для сироты из слесарной мастерской Антонио Гарсия Перис стал гораздо больше, чем работодатель. Он стал наставником, покровителем и почти вторым отцом. Со временем он выделил ему место, где можно было писать. Ввёл в круг образованных людей Валенсии, где говорили о науке, книгах и новом искусстве.
А в 1879 году в ателье Хоакин впервые увидел дочь хозяина. Её звали Клотильда Гарсия дель Кастильо. Ему было шестнадцать, ей четырнадцать: Клотильда родилась 5 января 1865 года.
Пройдёт время, и эта девушка станет его женой, его главной моделью и его опорой на всю жизнь. Но до свадьбы им предстояло ждать почти десять лет.
Три пейзажа, которых никто не заметил
Учёба шла своим чередом. Соролья делил мастерскую на первом этаже дома на улице Лас-Авельянас, 12, с другими художниками. Среди них были братья Бенльюре, Блас, Хосе и Хуан Антонио, и Игнасио Пинасо Камарленч. Многие из этих имён потом войдут в историю испанского искусства.
Закончив курс, он начал посылать работы на выставки. В мае 1881 года восемнадцатилетний Соролья отправил на Национальную выставку изящных искусств в Мадрид три морских пейзажа Валенсии.
Их не заметил никто.
Причина была простая. Официальная испанская живопись тех лет любила другое. Жюри и критика ждали больших исторических полотен: казни, сражения, смерти королей, трагедии на огромных холстах. А тут какой-то провинциал прислал море. Солнце на воде, лодки, песок. Такое за серьёзную живопись не считали.
Но поездка в Мадрид не пропала даром. Соролья пошёл в Прадо и встретился там с художником, который станет для него главным учителем на всю жизнь, хотя умер он за двести с лишним лет до этого. Это был Диего Веласкес.
В 1881 и 1882 годах Соролья приезжал в Мадрид и подолгу копировал старых мастеров, Риберу и прежде всего Веласкеса. Он переносил на холст фрагменты «Пряхи» и портрета королевы Марианны Австрийской. Учился у Веласкеса тому, чему не учат в классах: как свет лежит на ткани, на коже, на воздухе между людьми.
После Прадо, в 1883 году, он написал «Этюд Христа», в котором видно влияние «Распятого Христа» Веласкеса. Эта картина пролежала неизвестной больше ста лет, её обнаружили только в 2012 году.
Первая золотая медаль
1883 год принёс первую настоящую удачу. На Региональной выставке в Валенсии Соролья показал несколько работ, и картина «Монахиня за молитвой» получила золотую медаль. Ему было двадцать лет.
Это была победа местного значения. Валенсия своего заметила, Мадрид пока нет. И Соролья сделал тот самый вывод, с которого начинается эта история.
Если жюри хочет драму, оно получит драму.
Так в 1884 году появился тот самый загон на бычьей арене. Соролья писал «Второе мая» прямо с натуры, как до него делал Пинасо. Чтобы сцена была настоящей, он жёг порох и окутывал натурщиков дымом. Историческую картину до него в Испании с натуры почти не писали, и, возможно, именно это решило дело.
На Национальной выставке 1884 года «Второе мая» получило медаль второго класса. Государство купило полотно.
В том же году Соролья показал в Валенсии ещё одну историческую картину, «Крик Пальетера», сюжет из прошлого родного города. С ней он выиграл конкурс провинциального совета Валенсии, Депутасьона. Наградой был пенсион, то есть стипендия на учёбу в Риме, по три тысячи песет в год.
Сирота из слесарной мастерской ехал в Италию.
Рим без триумфа
В январе 1885 года, за несколько недель до своего двадцать второго дня рождения, Соролья приехал в Рим. Там его приняла Испанская академия, которой руководил художник Франсиско Прадилья. Рядом работали испанские художники: валенсийцы Хосе Бенльюре и Эмилио Сала, севильянец Хосе Вильегас. Мастерскую он снимал на Виа Фламиния.
Казалось бы, вот она, жизнь художника. Вечный город, античность, Ренессанс, музеи. Но у пенсиона была и обратная сторона. Провинциальный совет Валенсии платил не за красивые глаза. Пенсионер обязан был регулярно присылать домой работы, по которым комиссия судила, как он растёт. И с этим у Сорольи сразу начались сложности.
В первой половине 1885 года он вместе с другом, художником Педро Хилем, провёл несколько месяцев в Париже. Для Сорольи эта поездка стала встряской. В Париже шла живая, новая живопись. Особенно его поразили две выставки: француза Жюля Бастьен-Лепажа, который писал крестьян прямо в поле, при настоящем дневном свете, и немца Адольфа Менцеля.
Соролья вернулся в Рим другим человеком. Учебные исторические сюжеты, которых от него ждала комиссия, интересовали его всё меньше. Работы в Валенсию шли с опозданием.
В провинциальном совете начали ворчать. Пенсионер задерживает работы. Однажды пенсион чуть не отняли совсем: Соролья прислал этюд обнажённой натуры, и часть членов комиссии сочла его неприличным.
Кто же защищал молодого художника перед чиновниками? Антонио Гарсия Перис. Фотограф из Валенсии писал в Депутасьон письма, в которых объяснял задержки и оправдывал своего протеже. Эти письма сохранились, их показывали на выставке о юности Сорольи, которую Депутасьон устроил в 2023 году, к столетию со дня его смерти. Будущий тесть хлопотал за него ещё до свадьбы.
Одна фраза критика
В 1887 году Соролья сделал большую ставку. Он написал большую религиозную картину, «Погребение Христа», и отправил её в Мадрид на Национальную выставку.
Ставка была высокая. Большой холст, серьёзный сюжет, всё по правилам, которые однажды уже принесли ему медаль.
Картина провалилась.
Известный критик и искусствовед Педро де Мадрасо оценил её одной фразой, которую потом не раз цитировали:
«Кроме фигуры усопшего Спасителя, все остальные просто не написаны».
То есть не доделаны. Самому Соролье было двадцать четыре года.
Успеха, на который он рассчитывал, не случилось. Для человека, который три года назад увёз из Мадрида медаль, это был провал, и очень обидный.
Ассизи
В том же 1887 году Соролья перебрался из Рима в тихий Ассизи, городок святого Франциска в Умбрии. Там он закончил обязательную работу для своего пенсиона. Тему ему задали заранее: валенсийский монах XV века, отец Хуан Хилаберт Жофре, защищает душевнобольного, которого преследуют мальчишки. С этого случая, по преданию, началась первая в Европе больница для душевнобольных, основанная в Валенсии.
Картину «Отец Жофре защищает безумного» Соролья отправил в Валенсию в декабре 1887 года. На этот раз отзыв был благоприятным, и пенсион продлили ещё на год.
Это было уже кое-что. Но о славе речи пока не шло.
Свадьба в Валенсии
8 сентября 1888 года в валенсийской церкви Сан-Мартин Хоакин Соролья обвенчался с Клотильдой Гарсия дель Кастильо. Ему было двадцать пять, ей двадцать три. Девять лет прошло с того дня, когда он увидел её в ателье её отца.
Сохранился снимок молодожёнов 1888 года. Снимал его, конечно, сам Антонио Гарсия Перис.
Молодожёны уехали в Италию, в тот же Ассизи, и прожили там ещё около года. Денег было мало. Чтобы жить, Соролья писал небольшие акварели на бытовые сюжеты, которые легко продавались. Одна из картин того времени так и называется: «Продавая дыни». Торговал его работами агент, художник Франсиско Ховер.
Это была работа на хлеб, а не на славу. Никакого «Второго мая», никакого дыма и пороха. Просто маленькие картинки, которые можно быстро продать.
Мадрид с нуля
В 1889 году Сорольи покинули Италию. По дороге домой Хоакин успел побывать на Всемирной выставке в Париже, той самой, ради которой построили Эйфелеву башню. Там он снова смотрел на художников, которые работали со светом, особенно на скандинавов.
Остаться в родной Валенсии было бы проще: там тесть, друзья, знакомые заказчики. Но молодые решили перебраться в столицу, где у художника было куда больше шансов, что его заметят. К 1890 году молодая семья обосновалась в Мадриде, на площади Тирсо-де-Молина.
В 1890 году родилась первая дочь, Мария. В 1892-м сын, тоже Хоакин. В 1895-м младшая, Елена.
Первые мадридские годы были временем тяжёлой работы. Соролья писал большие холсты на самые разные темы: восточные, мифологические, исторические, социальные. Отправлял их на выставки в Мадрид, Париж, Венецию, Мюнхен, Берлин, Чикаго. Пробовал всё, искал своё.
Когда Клотильда с детьми оставалась у родителей в Валенсии, а он возвращался в Мадрид, супруги писали друг другу письма. В них признания в любви и постоянная поддержка его работы. Позже эти письма выставят в музее Сорольи.
«Ещё одна Маргарита»
Перелом случился в 1892 году. Соролье было двадцать девять. Он написал картину «Ещё одна Маргарита!». Сюжет он подсмотрел в жизни: в вагоне третьего класса между Мадридом и Валенсией двое гвардейцев везли арестованную женщину. Название отсылало к Маргарите из «Фауста» Гёте, погубленной девушке.
Картина была мрачной, как и полагалось картинам для выставок. Но написана она была уже иначе. Соролья писал натурщиков не в мастерской, а в настоящем железнодорожном вагоне. Голые деревянные скамьи, женщина сникла от стыда или бессилия, и резкий солнечный свет падает ей на лицо. Сдержанное горе без театральных жестов. Никакого порохового дыма.
На Национальной выставке в Мадриде «Ещё одна Маргарита» получила золотую медаль. Через год её наградили на Всемирной выставке в Чикаго. Там её купили, это была первая картина Сорольи в американском музее, и сегодня она висит в художественном музее Вашингтонского университета в Сент-Луисе.
От провала трёх морских пейзажей в Мадриде прошло одиннадцать лет.
Море, которое он писал с самого начала
А дальше Соролья наконец вернулся к тому, с чего начинал в восемнадцать лет. К морю.
В 1894 году он снова поехал в Париж и стал писать на открытом воздухе. Свет, вода, рыбаки, паруса. Картину «Возвращение с рыбной ловли» показали в Парижском салоне, и её купило французское государство для Люксембургского музея. Испанец, которого дома не замечали с морскими пейзажами, получил признание в Париже именно за море.
В 1895 году картина «А ещё говорят, что рыба дорогая» о раненом молодом рыбаке получила первую медаль Национальной выставки.
А в 1900 году на Всемирной выставке в Париже Соролья получил Гран-при и стал кавалером ордена Почётного легиона. Ему было тридцать семь.
Дальше пошла слава, которую уже трудно было остановить. В 1906 году в парижской галерее Жоржа Пети открылась его выставка почти из пятисот работ, и критиков поразило, сколько успел написать один человек. В 1909 году в Нью-Йорке, в Испанском обществе Америки, показали 356 его картин, 195 из них раскупили. Родная Валенсия объявила его своим почётным сыном и назвала его именем улицу.
Он писал пляжи Валенсии, детей в воде, женщин в белом на ветру, солнечные пятна на парусах. Писал без конца, словно наверстывал годы, когда приходилось писать то, что положено. За жизнь он оставил больше двух тысяч произведений.
В 1920 году, когда он работал над портретом в саду собственного дома в Мадриде, его разбил инсульт. Писать он больше не смог. Хоакин Соролья умер 10 августа 1923 года в Серседилье, в горах под Мадридом. Ему было шестьдесят.
Клотильда пережила его на пять с небольшим лет и умерла в январе 1929-го. По её завещанию дом и коллекции отошли государству, и в 1932 году в их мадридском доме с мастерской и садом открылся Музей Сорольи. Он работает до сих пор.
Что было до славы
Если сложить всё вместе, получится такая цепочка.
Лавка тканей на тихой валенсийской улице. Холера летом 1865 года и двое сирот, двух с половиной лет и полутора. Тётя Исабель и дядя Хосе Пикерес, слесарь, который хотел передать мальчику своё ремесло и вовремя понял, что не получится. Вечерние классы для ремесленников. Чужие чёрно-белые фотографии, которые пятнадцатилетний подросток раскрашивал тонкой кисточкой.
Однокурсник Хуан Антонио, который привёл его в ателье отца. Фотограф, который купил у него натюрморт, а потом писал письма чиновникам, чтобы у парня не отняли стипендию. Девушка из ателье, которую он ждал девять лет.
Три морских пейзажа, которых никто не заметил. Порох в загоне для быков. Фраза критика, от которой опускаются руки. Маленькие акварели на продажу.
И только потом свет.
Соролья всю жизнь писал море, которое не заметили в его восемнадцать. И всю жизнь писал Клотильду, девушку, которую впервые увидел в фотоателье среди чужих раскрашенных портретов.
