В девятнадцать он снял скрипку с плеча и ушёл со сцены на полтора года 🎻 А до этого успел объехать тринадцать стран и записать концерт под управлением самого автора: Иегуди Менухин

14 января 1936 года он отыграл концерт, снял скрипку с плеча и ушёл за кулисы. Следующего его выступления публика ждала больше года.

Ему было девятнадцать.

За спиной уже лежало всё, ради чего скрипачи работают по сорок лет. Кругосветный тур: сто десять выступлений, шестьдесят три города, тринадцать стран. Запись концерта Элгара, которой дирижировал сам Элгар. Берлинский вечер, где двенадцатилетним он сыграл в один присест три великих концерта, и зал не отпускал его со сцены.

И вот он уходит. Не из-за болезни. Не из-за скандала. Не потому, что кончились ангажементы.

Он ушёл, потому что поймал себя на мысли, от которой музыканту становится по-настоящему нехорошо: он не понимает, как он это делает.

Имя, которое дали назло

Иегуди Менухин родился 22 апреля 1916 года в Нью-Йорке.

Родители приехали в Америку из Российской империи. Отца звали Моше, он был родом из Гомеля и происходил из раввинского рода. Мать, Марута Шер, была женщиной резкой и решительной, и именно она придумала сыну имя.

История с именем тянется к квартире, которую молодая семья присматривала незадолго до его рождения.

Хозяйка показывала комнаты и между делом похвалилась: дом хороший, публика приличная, евреев она не пускает.

Марута была на последних месяцах беременности. Она ответила, что они как раз евреи.

Хозяйка, как пересказывал потом сам Менухин, не смутилась и сказала, что по ним этого не видно.

В мемуарах «Неоконченное путешествие» он описал, что было дальше, примерно так: её оплошность не прошла даром, уже на улице мать дала себе слово, что у её нерождённого ребёнка будет имя, объявляющее миру, кто он. И он будет зваться «Иудей».

«Иегуди» на иврите буквально значит «иудей», «еврей».

Через три года семья сменила фамилию с Мнухин на Менухин и получила американское гражданство. Имя мальчику менять никто не стал.

Мальчик, которому показывали, а он повторял

Скрипку ему дали рано, около четырёх лет. Первым учителем был Зигмунд Анкер, занимались они года два.

Дальше начинается самое важное, и одновременно самое незаметное.

Мальчика привели к Луи Персингеру. Персингер был концертмейстером симфонического оркестра Сан-Франциско и превосходным музыкантом, и он взялся за ребёнка так, как берутся за чудо: осторожно.

Метод был простой. Персингер играл фразу. Иегуди повторял её как можно точнее. Потом следующую.

Сам учитель описывал это без всякого смущения: разобрав в общих чертах характер новой вещи, они шли по ней фраза за фразой, он играл, мальчик воспроизводил.

Годы спустя Менухин сформулировал то же самое жёстче. В мемуарах он написал, что Персингер показывал, а он подражал, добиваясь результата на слух, без обходного пути через сознание.

И ещё одна его фраза о себе тех лет: он играл примерно так, как поёт птица. Инстинктивно. Не рассчитывая. Не думая.

Пока получалось, это выглядело не изъяном, а даром.

Семь лет, Окленд, «Сцена балета»

29 февраля 1924 года семилетний мальчик впервые вышел на сцену с симфоническим оркестром. Зал Oakland Auditorium, дневной концерт, за пультом Альфред Герц.

Играл он «Сцену балета» Берио.

Дальше версии источников слегка расходятся: сольное выступление с оркестром Сан-Франциско, где прозвучала «Испанская симфония» Лало, одни биографы относят к 1925 году, другие к марту 1926-го, и дирижировал там, по этой версии, сам Персингер. Разница в год для семилетнего ребёнка большая, поэтому честнее сказать так: к восьми годам он уже был оркестровым солистом, и этого достаточно.

Семья переехала за учителем в Нью-Йорк. В доме всё вращалось вокруг занятий.

Сёстры тоже играли. Хефциба, младше на четыре года, стала прекрасной пианисткой и потом много лет была его партнёршей в сонатах. Вторую сестру звали Ялта, она тоже села за рояль.

Первый звоночек, который никто не расслышал

В 1927 году одиннадцатилетнего Иегуди привели к Эжену Изаи. Изаи был живой легендой, старым бельгийским мастером, у которого просили совета все.

Мальчик сыграл ему концерт Бетховена. Сыграл блестяще.

Изаи послушал и попросил сыграть арпеджио ля мажор в четыре октавы.

Это самое простое, что бывает. Упражнение, которое ученик музыкальной школы гоняет по десять раз на дню.

Иегуди его смазал.

Причина обнаружилась сразу: Персингер никогда не заставлял его играть ни арпеджио, ни гаммы, ни этюды. Они занимались музыкой, а не гимнастикой.

Изаи, судя по всему, всё понял. Менухину его метод не понравился, занятий не вышло, к старику он больше не вернулся.

А звоночек остался лежать там, где его оставили. Мальчик играл Бетховена так, что взрослые плакали. Кому в такой ситуации придёт в голову сажать его за гаммы?

Энеску, который сразу поставил диагноз

В том же 1927-м произошла встреча, которая определила всю его дальнейшую музыкальную жизнь.

Мальчик услышал игру Джордже Энеску, румынского скрипача и композитора, и решил, что учиться будет только у него. Семья отправилась в Париж.

Энеску отказал.

Причина отказа в этой истории — самое интересное. Он рассудил, что на нынешней стадии ребёнку нужен не артист-философ, а суровый учитель техники.

То есть человек, впервые увидевший Иегуди, за минуту назвал ровно ту дыру, в которую тот провалится через восемь лет.

Мальчик не отступил и уговорил его хотя бы послушать. Энеску послушал, тут же передумал и от денег за уроки отказался.

Разница в возрасте у них была тридцать пять лет, и сошлись они мгновенно.

Занятия шли так, как позволяло гастрольное расписание Энеску. Менухин вспоминал этот ритм почти дословно: иногда пять уроков пять дней подряд, потом ни одного две недели, зато каждый занимал целый день.

И тут же он добавлял то, что задним числом звучит как приговор: урок был вдохновением, а не ступенью в курсе обучения.

Позже, в 1929–1930 годах, он консультировался в Базеле у Адольфа Буша.

Два великих музыканта. Оба работали с ним как вдохновители. Ни один не стал методистом.

Карнеги-холл, одиннадцать лет

25 ноября 1927 года он вышел на сцену Карнеги-холла с Нью-Йоркским симфоническим оркестром. За пультом стоял Фриц Буш. В программе был скрипичный концерт Бетховена.

Солисту было одиннадцать.

Буш поначалу упирался. Ему казалось, что ребёнку рано браться за вещь такой глубины, и он предлагал вместо Бетховена что-нибудь моцартовское.

Мальчик переубедил его довольно быстро: он просто сыграл.

Наутро о нём писал весь Нью-Йорк.

Берлин: три концерта за вечер

12 апреля 1929 года двенадцатилетний Менухин вышел на берлинскую сцену, где за пультом стоял Бруно Вальтер.

В один вечер он сыграл три скрипичных концерта: Баха, Бетховена и Брамса. Каждого из них взрослому солисту хватило бы на отдельную афишу.

Часть источников относит этот вечер к 1930 году, так что дату стоит держать с поправкой.

Зал сошёл с ума. По самому известному пересказу, среди публики был Альберт Эйнштейн, который обнял мальчика и сказал, что теперь он знает: Бог на небе есть.

Эту фразу повторяют уже почти сто лет. Любопытнее другое: сам Менухин к ней относился с усмешкой.

Он замечал, что Эйнштейн был человеком восторженным и мог сказать то же самое про червяка или лист, поражаясь их устройству. И добавлял, что талантливых детей, играющих прекрасно, на свете много.

Человек, которому в двенадцать лет объявили, что через него слышно Бога, всю жизнь потом тихо переводил разговор на технику.

Элгар, июль 1932-го

В ноябре 1929 года он сделал первые сольные записи для His Master’s Voice. Ему было тринадцать.

А главная запись его юности случилась через два с половиной года.

14 и 15 июля 1932 года в первой студии на Эбби-Роуд записывали скрипичный концерт Эдварда Элгара. За пультом стоял сам Элгар, автору было семьдесят пять. Солисту шестнадцать.

Тут стоит остановиться, потому что цифра «шестнадцать» часто гуляет по пересказам как «тринадцать». Менухин родился в апреле 1916-го, запись сделана в июле 1932-го: шестнадцать лет и два месяца. Тринадцать ему было в ноябре 1929-го, когда он впервые записывался вообще.

Про репетицию он вспоминал с удовольствием. Элгар оказался, по его словам, очень милым. Мальчик начал играть, и композитор поднялся, не дослушав первой страницы.

Менухин пересказывал это так: он едва сыграл одну страницу, даже не дошёл до второй темы, а Элгар встал и сказал, что уверен — всё будет чудесно.

Последнюю репетицию старик отменил и увёз подростка на скачки.

Пластинка эта живёт до сих пор. Её слушают как эталон, и почти всегда добавляют: играет шестнадцатилетний.

Сто десять концертов за год

1935-й он провёл в дороге. Кругосветный тур: сто десять выступлений, шестьдесят три города, тринадцать стран.

Ему было восемнадцать, потом девятнадцать.

Считается, что именно тогда всё и сошлось. Руки работали, зал вставал, критики писали то, что пишут о гении. А внутри копилось глухое ощущение: он едет на чём-то, чего не контролирует.

Потом он сформулировал это одной из самых безжалостных своих фраз. Смысл её такой: точно так же, как он женился, не будучи готовым к браку, он играл на скрипке, не будучи готовым к игре на скрипке.

Пауза

Объявил он не полтора года, а два. Последний концерт сыграл 14 января 1936 года и уехал на семейное ранчо в Лос-Гатос, в Калифорнию.

Вышло около полутора лет: на сцену он вернулся в 1937-м. Поэтому в биографиях встречаются оба срока, и оба по-своему верны — один объявленный, другой фактический.

Чем он там занимался, биографы описывают скупо: учился и разбирался в себе. Родные вспоминали это время как счастливое и лёгкое.

А по существу двадцатилетний мировой солист сел за то, что пропустил в семь.

Гаммы. Арпеджио. Этюды. Постановка руки. Всё то, что Персингер когда-то не стал в него вкладывать, побоявшись тронуть готовое чудо.

Ту же осторожность потом проявили и следующие учителя. Джордже Энеску и Адольф Буш были великими музыкантами, но они работали с ним как вдохновители, а не как методисты: они учили толковать музыку и почти ничего не дали ему по технике.

Получилась редкая ситуация. У ребёнка было три превосходных учителя, и ни один не тронул фундамент, потому что дом и так стоял.

В 1937-м он вернулся, и о нём снова писали как об одном из первых скрипачей столетия.

То, что догнало его позже

Дальше была война, и он дал для солдат больше пятисот концертов. Расписание было такое, какое здоровому человеку выдержать трудно.

Потом развалился первый брак с Нолой Николас, они развелись в 1947-м. Второй женой стала английская балерина Диана Гулд, и этот союз оказался долгим.

И где-то в эти годы началось то, что биографы называют его настоящим кризисом.

Признаки нашли задним числом. В записях середины тридцатых слышится неуверенность. В записи сонаты Брамса 1940 года, сделанной вместе с Хефцибой, специалисты слышат периодическое дрожание звука — внешний симптом внутренней технической беды.

К пятидесятым это перестало быть тонкостью для специалистов. Играл он неровно. Руки зажимались. Тот самый инстинкт, на котором он ехал с четырёх лет, кончился, а замены ему не было.

Причину он в итоге нашёл, и она оказалась унизительно конкретной.

В интервью 1980 года он рассказывал, что смотрел старые фотографии и видел на них собственную правую руку. Положение руки и кисти он охарактеризовал как совершенно ужасное.

Дело было в хватке смычка. Слишком большое давление указательным пальцем, нарушенный баланс. Этот способ держать смычок достался ему от Персингера, а тому от Изаи. Наследственная ошибка, передававшаяся из рук в руки вместе с великой школой.

Сорок лет он играл с этой ошибкой и не знал о ней, потому что никто никогда не разбирал с ним, что именно делают его пальцы.

Скрипач, который пошёл учиться у йога

Сначала он лечил симптом. Мышцы зажимаются — значит, надо расслаблять мышцы.

В начале пятидесятых, в поездке по Индии, его познакомили с Б. К. С. Айенгаром, ещё мало кому известным тогда учителем йоги. Встреча была назначена на пять минут и растянулась часа на три с половиной.

Айенгар провёл его по асанам. Менухин остался.

Потом он устраивал Айенгару поездки и занятия в Лондоне, Швейцарии, Париже, и во многом благодаря скрипачу мир вообще узнал это имя.

Про пользу он высказался так: йога внесла свой вклад в его попытку осознанно понять механику игры на скрипке.

А в одной из книг он назвал Айенгара своим лучшим учителем скрипки.

Фраза звучит как красивый парадокс, но она буквальна. Человек, которого с четырёх лет учили повторять за учителем на слух, к сорока годам искал того, кто объяснит ему, как устроено движение руки.

В книге «Шесть уроков» он отвёл отдельную главу асанам, которые считал обязательной частью работы любого скрипача, начинающего или концертирующего.

Ситар и джаз

Дальше начинается вторая жизнь, и она не про исправление ошибок.

С Рави Шанкаром они познакомились ещё в начале пятидесятых. Вместе на сцену вышли в июне 1966 года на фестивале в Бате, которым Менухин тогда руководил.

В июле того же года они записались на Эбби-Роуд: раги Шанкара и импровизации, два дня работы в третьей студии.

Пластинка «West Meets East» вышла в январе 1967-го и получила «Грэмми» как лучшая камерная запись. Для Шанкара это была первая «Грэмми», доставшаяся азиатскому музыканту. В американском классическом чарте альбом держался на первом месте восемнадцать недель.

А потом произошло то, чего от академического скрипача не ждал никто.

Кто-то подарил Менухину пластинки Стефана Граппелли, джазового скрипача, одного из тех, кто вообще научил скрипку свинговать. Менухин послушал. Ему понравилось. Их познакомили.

В 1971 году они сыграли дуэтом в телевизионной студии у Майкла Паркинсона, и это увидела вся Британия.

С 1973 по 1983 год вышло шесть совместных пластинок, первая называлась «Jealousy» и была собрана из шлягеров тридцатых.

Тонкость в том, что импровизировать Менухин не умел. Он сам это признавал: сыграть на скрипке он мог что угодно, а придумать на ходу — нет.

Граппелли решил вопрос по-джентльменски. Часть соло для Менухина просто выписали нотами.

Получилось странное и трогательное: один играл свободно, второй читал с листа то, что должно было звучать свободно. И вместе они продавались тиражами, которых академические записи не знали.

22 апреля 1978 года они вдвоём сыграли «Pick Yourself Up» на сцене «Евровидения». Менухину в тот день исполнилось шестьдесят два.

Школа

В начале шестидесятых он открыл под Лондоном, в Сток-д’Абернон, собственную школу для музыкально одарённых детей. Разные источники называют 1962-й и 1963-й год.

Устроена она была на простой мысли, за которую он заплатил полутора годами тишины и годами переучивания.

Одарённый ребёнок не должен расти на одном инстинкте. Ему нужно дать не только репертуар, но и ремесло, и обычное школьное образование, и людей вокруг.

Другими словами, школа делала ровно то, чего не сделали с ним.

Позже он много дирижировал, много преподавал и много говорил о музыке вслух. Скрипачом он уже не был прежним, и это признают все, кто о нём пишет. Музыкантом он остался огромным.

Итог

Иегуди Менухин умер 12 марта 1999 года в Берлине, в больнице, от осложнений бронхита. Ему было восемьдесят два.

Контракт с EMI он держал почти семьдесят лет, от первых записей тринадцатилетнего мальчика до последних в год смерти. Это самый долгий контракт в истории звукозаписи. Записал он больше трёхсот произведений.

И всё это выросло из одного решения, принятого в девятнадцать лет.

Мальчик, о котором говорили, что через него слышно небо, однажды тихо признался себе, что не знает, куда девает правый локоть. И вместо того чтобы доехать на инстинкте до конца, сошёл с поезда на полтора года и сел за гаммы.

Он так и не вернул себе ту лёгкость, с которой играл ребёнком. Зато он стал единственным человеком, который сумел объяснить самому себе, как звучал его собственный дар.

Интересно, у скольких вундеркиндов хватило бы духу остановиться на самом верху и начать со скучного.