Осенью 1856 года во 2-м сухопутном госпитале на Выборгской стороне Петербурга скучали двое дежурных. Один был молодой военный врач, только что получивший диплом. Второй был офицер лейб-гвардии Преображенского полка, совсем ещё мальчишка. Комната на двоих была общая, дежурство тянулось бесконечно, и они разговорились. Врача звали Александр Бородин. Офицера звали Модест Мусоргский, и ему было семнадцать лет.
Вечером обоих позвали к главному доктору госпиталя Попову. У доктора была взрослая дочь, поэтому вечера в доме давали часто и приглашали на них дежурных врачей и офицеров. Много лет спустя Бородин описал, каким он увидел своего нового знакомого: «Мусоргский был тогда совсем „мальчонок“, очень изящный, точно нарисованный офицерик: мундирчик с иголочки, в обтяжку, ножки вывороченные, волоса тщательно приглаженные, припомаженные». Руки выхоленные, «совсем барские». Разговор немного сквозь зубы, с французскими словечками. «Дамы ухаживали за ним».
Потом офицерик сел за фортепиано. Кокетливо вскидывая руки, он играл отрывки из «Трубадура» и «Травиаты», а вокруг хором жужжали: «Charmant! Délicieux!»
Бородин, будущий автор «Князя Игоря», тогда ничего особенного в этом юноше не разглядел. Светский гвардеец, который мило играет модные арии. Таких в Петербурге были сотни.
Через три года они встретятся снова, и Бородин поразится, насколько человек может измениться. А ещё через пятнадцать лет толпы молодёжи будут ночью распевать на улицах хоры из оперы этого самого «офицерика». Путь между двумя этими точками оказался куда длиннее и труднее, чем можно подумать по нарядному мундиру.
Карево и няня
Модест Петрович Мусоргский родился 9 марта 1839 года по старому стилю (21 марта по новому) в селе Карево Торопецкого уезда Псковской губернии. Семья была старинная, дворянская, и родословную вела от Рюрика. Отец, Пётр Алексеевич, служил коллежским секретарём и очень любил музыку. Мать, Юлия Ивановна, урождённая Чирикова, хорошо играла на фортепиано.
Первые десять лет мальчик прожил в деревне. Потом, когда его музыку будут называть то гениальной, то безграмотной, друзья станут повторять одно: всё, что он написал лучшего, выросло отсюда, из Карева. Из деревенских песен, из мужиков и баб, из церковного пения, из разговоров во дворе.
Но главным человеком детства была няня. Сам Мусоргский в короткой автобиографической записке вспоминал: «Няня близко познакомила меня с русскими сказками, и от них я иногда не спал по ночам». Страшные и чудесные сказки не отпускали ребёнка и днём. По его же словам, именно они стали главным толчком к первым импровизациям за фортепиано, когда он ещё понятия не имел о самых простых правилах игры.
Выходит, сначала были сказки и только потом ноты. Мальчик садился к инструменту и подбирал что-то своё, по слуху, раньше, чем узнал, как правильно ставить пальцы.
Учить начала мать. Юлия Ивановна сама давала сыну первые уроки, потом её место заняла приглашённая учительница-немка. Дело пошло так быстро, что в семь лет мальчик играл небольшие пьесы Листа. А в девять, при большом обществе, собравшемся в доме родителей, он сыграл большой концерт Джона Фильда, ирландского композитора, который прожил в России больше тридцати лет и у которого в юности взял несколько уроков сам Глинка.
Девятилетний ребёнок перед полной гостиной играет концертную вещь, которую не всякий взрослый любитель осилит. Сам Мусоргский через тридцать с лишним лет не забыл упомянуть этот вечер в своей короткой записке о себе.
Отец понял, что способности у сына серьёзные, и решил их развивать. Но в семье Мусоргских мальчиков ждала военная служба, и музыка в этих планах была украшением, а не делом жизни.
Петербург, Герке и первая полька
В августе 1849 года Пётр Алексеевич привёз обоих сыновей, Модеста и старшего Филарета, в Петербург. Их отдали в Петропавловскую школу, знаменитую Петришуле, где учили по-немецки. Десятилетнего Модеста сразу стали водить к Антону Герке, одному из лучших фортепианных педагогов столицы.
Герке был учителем строгим и на похвалы скупым. Тем удивительнее история, которую потом записал Владимир Стасов. Двенадцатилетний Модест сыграл концертное рондо Герца на благотворительном домашнем вечере у статс-дамы Рюминой, знакомой семьи. Впечатление было такое, что Герке подарил своему ученику сонату Бетховена ля-бемоль мажор.
Военная дорога между тем продолжалась. Год Модест провёл в приготовительном пансионе Комарова, а в августе 1852 года поступил в Школу гвардейских подпрапорщиков. Уроки у Герке не прекратились, просто стали реже: в последние годы только по субботам, раз в неделю.
В юнкерской школе с ним случились две вещи, которые потом отзовутся во всей его музыке. Первая: законоучитель, священник Кирилл Крупский. Модест часто бывал у него, и, как сам потом писал, благодаря отцу Кириллу «успел проникнуть в самую суть древнецерковной музыки, греческой и католической». Колокола, хоры, строгие церковные распевы: через полтора десятка лет всё это зазвучит в сценах «Бориса Годунова».
Вторая вещь смешнее. Учась в четвёртом классе, юнкер решил попробовать себя в сочинительстве. Никаких музыкальных правил он не знал, Герке учил его только игре. И всё же на свет появилась фортепианная пьеска «Подпрапорщик», по-французски «Porte-enseigne polka», посвящённая товарищам по школе. В 1852 году её напечатали. Почти двадцать лет спустя, составляя по просьбе знакомых список своих сочинений, Мусоргский отозвался о ней с явной усмешкой: «Первым сочинением, к прискорбию автора напечатанным у Бернарда в 1852 году, была „Porte-enseigne polka“». И приписал в скобках: автору было тринадцать лет.
Учился Модест хорошо, держался в первом десятке. Товарищи его любили, особенно за фортепиано: он играл им танцы и вплетал в них собственные импровизации. Читал много, больше всего историю, а в старших классах увлёкся немецкими философами. В 1853 году умер отец, и мальчики остались с матерью.
Мундир с иголочки
В 1856 году Мусоргский окончил школу и по семейной традиции вышел прапорщиком в лейб-гвардии Преображенский полк, старейший полк русской гвардии. Ему было семнадцать.
Среди офицеров-преображенцев нашлось несколько настоящих любителей музыки. Кто-то пел приятным баритоном, кто-то хорошо играл, один так любил военные марши, что его прозвали «маршевым музыкантом». Молодые люди часто собирались, играли и спорили до хрипоты. Любопытная деталь: сам Мусоргский ходил в итальянскую оперу и наигрывал в гостиных «Травиату», но в спорах уже нападал на итальянцев. В пример товарищам он ставил моцартовского «Дон Жуана», которого узнал от Герке. «Руслана», «Жизнь за царя» и «Русалку» он тогда ещё не слышал.
Именно в эти месяцы и произошла та встреча в госпитальной дежурке, с которой начинается эта история. Бородин увидел лощёного гвардейца, и увидел верно. Только за мундиром уже шла работа, которой со стороны никто не замечал.
Вечера у Даргомыжского
Зимой того же 1856 года однополчанин Мусоргского привёл его в дом Александра Даргомыжского. После Глинки это был самый крупный русский композитор. Глинка в то время жил за границей и через несколько месяцев, в феврале 1857 года, умер в Берлине. Даргомыжский только что поставил свою «Русалку» и был обижен на весь музыкальный Петербург: большого успеха опера не имела.
У себя дома он собирал небольшой кружок учениц и любителей пения. Там исполняли романсы, отрывки из Глинки, сцены из «Русалки», которые сам хозяин пел и декламировал мастерски. Юный преображенец понравился Даргомыжскому сразу: блестящая игра и ещё более яркий музыкальный дар. Мусоргский стал бывать у него постоянно. Позже он не раз говорил друзьям, что только с этих вечеров начал жить «настоящею музыкальною жизнью».
Во второй половине 1857 года там же, у Даргомыжского, он познакомился с Цезарем Кюи, молодым военным инженером, который тоже сочинял. Буквально через несколько дней Кюи свёл его с Милием Балакиревым.
Балакиреву было двадцать лет. Он не кончал никаких консерваторий, но знал музыку так, что вокруг него уже складывался кружок. Мусоргский попросил давать ему уроки композиции.
Потом Балакирев рассказывал об этих занятиях очень просто: «Так как я не теоретик, я не мог научить Мусоргского гармонии… то я объяснял ему „форму сочинений“. Для этого мы переиграли с ним в четыре руки все симфонии Бетховена и многое другое еще из сочинений Шумана, Шуберта, Глинки и других». Платных уроков было немного, признавался Балакирев. Они как-то сами собой кончились и превратились в приятельские беседы.
Представьте себе: восемнадцатилетний гвардейский офицер, который до этого знал почти одни фортепианные пьесы, вдруг садится с новым другом за рояль и проходит в четыре руки все бетховенские симфонии подряд. Для него открывался целый мир. В первые же дни знакомства он показал Балакиреву свою пьеску «Souvenir d’enfance», «Воспоминание детства», написанную в октябре 1857 года. Балакирев её выслушал и потребовал чего-нибудь посерьёзнее.
И Мусоргский начал писать. В 1858 году появились два скерцо, одно из которых он с помощью Балакирева переложит для оркестра. Он пробовал романсы, взялся за музыку к трагедии Софокла «Эдип». По вечерам играл с Кюи в четыре руки Шумана, которого оба полюбили до страсти. На домашних спектаклях у Кюи смешил всю компанию в комических ролях: оказалось, что у лощёного офицера редкий дар актёра и певца-декламатора.
А утром надо было снова надевать мундир и идти в полк.
«То был Лермонтов, а то я»
Совмещать становилось всё труднее. Караулы, дежурства, разводы, парады отнимали дни, а Мусоргский видел, что Балакирев и Кюи уходят вперёд и что догонять их придётся тяжёлой, ежедневной работой. К военной службе, по словам друзей, у него к тому времени почти не осталось симпатии.
В 1858 году девятнадцатилетний прапорщик подал прошение об отставке. Для гвардейца из хорошей семьи это был странный шаг: блестящая карьера только начиналась, и менять её на неопределённое «занятие музыкой» казалось безрассудством.
Так считал не только полк. Владимир Стасов, критик и близкий друг кружка, потом вспоминал, как во время прогулок усердно отговаривал Мусоргского. Довод у Стасова был, как ему казалось, неотразимый: мог же Лермонтов оставаться гусарским офицером и быть великим поэтом, несмотря на все дежурства в полку и караулы на гауптвахте.
Мусоргский ответил так, что Стасов запомнил дословно: «То был Лермонтов, а то я; он, может быть, умел сладить и с тем и с другим, а я — нет; мне служба мешает заниматься как мне надо!»
По рассказу Стасова, последней каплей стал перевод по службе, из-за которого пришлось бы уехать из Петербурга. А это значило оставить мать, с которой Модест жил неразлучно с самого рождения, и оставить Даргомыжского, Балакирева, Кюи, всю свою музыку. Этого он принять уже не мог.
Отставку приняли. Бывший преображенец остался в Петербурге с одним-единственным делом, которому пока никто не платил.
Осенью 1859 года Бородин снова встретил его, на этот раз в гостях у одного доктора. И не сразу поверил глазам. Мусоргский возмужал, начал полнеть, «офицерского пошиба у него уже не было». Изящество в одежде и манерах осталось, а вот от прежней фатоватости «не осталось ни малейшего».
Они узнали друг друга и вспомнили вечера у Попова. Мусоргский сказал, что вышел в отставку, потому что «специально занимается музыкой, а соединить военную службу с искусством — дело мудреное». Хозяева попросили их сыграть в четыре руки симфонию Мендельсона. Мусоргский поморщился и попросил избавить его от медленной части: она, мол, совсем не симфоническая, а какая-то песня без слов, переложенная на оркестр.
Потом он с восторгом заговорил о Шумане, которого Бородин тогда почти не знал. Начал играть куски из его симфонии, дошёл до средней части и бросил: «Ну, теперь начинается музыкальная математика!» Затем сыграл своё скерцо и на трио процедил сквозь зубы: «Ну, это восточное!»
Бородин признавался, что сначала отнёсся к его словам о серьёзной музыке с недоверием, принял их за «маленькое хвастовство» и внутренне даже подсмеивался. «Но, прослушавши все его скерцо, я призадумался: верить или не верить?»
Первый оркестр
В 1860 году скерцо си-бемоль мажор, то самое, что поставило Бородина в тупик, прозвучало в концерте Русского музыкального общества. Дирижировал Антон Рубинштейн. Это было первое исполнение оркестровой музыки Мусоргского перед публикой. Ему не было и двадцати двух.
Казалось бы, вот оно, начало. Но жизнь распорядилась иначе, и следующие несколько лет стали для него самыми трудными.
Имение после 1861 года
В 1861 году в России отменили крепостное право. Для множества помещичьих семей это означало полную перестройку хозяйства, и Мусоргские не были исключением. По данным биографов, семья лишилась половины имения. Модесту пришлось подолгу жить в Кареве и в Торопце, разбираться с делами и пытаться удержать хозяйство, которое таяло на глазах.
Именно там, в деревне, зимой 1861 года родилась одна из лучших его вещей того времени. Много лет спустя он рассказал Стасову, как это было. В солнечный праздничный день он увидел толпу мужиков, которые шли через поле по глубоким сугробам. Они проваливались в снег, выкарабкивались и шли дальше. «Это, — рассказывал Мусоргский, — было все вместе и красиво, и живописно, и серьезно, и забавно». А вдали по ровной тропинке с песнями и хохотом шли молодые бабы.
В голове у него тут же сложилась мелодия, «шагающая вверх и вниз», как у Баха, а весёлые бабёнки превратились в среднюю часть пьесы. Так появилось фортепианное «Интермеццо в классическом роде». Друзья им восхищались, и никто не догадывался, что у строгой, почти баховской музыки есть деревенская картинка. Сам автор называл его русским «по секрету».
Летом 1863 года дела снова загнали его в провинцию. Из Торопца он писал Кюи: «И скучно, и грустно, и досадно, и чорт знает что такое! Нужно же было управляющему напакостить в имении. Думал заняться порядочными вещами, а тут производи следствие, наводи справки…»
Держала его там только мать. «Она ужасно рада, что я с нею вместе, а мне приятно доставлять ей эту радость», — писал он в том же письме. И тут же сообщал, что всё-таки урвал время и положил на музыку короткие стихи Гёте. Большого сочинять не получалось: голова, по его словам, была занята совсем другим.
Коллежский секретарь
Жить одной музыкой больше не получалось. В декабре 1863 года двадцатичетырёхлетний бывший гвардеец поступил на службу в Главное инженерное управление в чине коллежского секретаря. Бумаги, отношения, входящие и исходящие. Тот самый человек, который в девятнадцать лет ушёл из полка, чтобы ничто не мешало музыке, теперь каждое утро шёл в присутствие ради жалованья.
Тогда же, осенью 1863 года, он переменил жизнь и в другом. Мать к тому времени уехала в деревню, и Модест поселился на общей квартире с пятью молодыми товарищами: тремя братьями Логиновыми, Николаем Лобковским и Левашевым. Квартиру они в шутку называли «коммуной». У каждого была своя комната, куда другие не входили без спросу, и одна большая общая, где по вечерам собирались читать, спорить и слушать, как Модест играет и поёт отрывки из опер. Многие жильцы служили в сенате или министерствах, и у каждого было любимое дело для души. Брат Филарет вспоминал, что Модест в те годы, кроме музыки, ещё и переводил знаменитые уголовные процессы с французского и немецкого.
Эти три года друзья потом называли одними из лучших в жизни. А Мусоргский как раз в это время нашёл свой голос.
В 1864 году он написал на стихи Некрасова песню «Калистрат». В списке своих сочинений против неё поставил пометку: «Первая попытка комизма». Летом 1865 года, гостя у брата на мызе Минкино, он стоял у окна и видел, как местный юродивый объясняется в любви молодой бабёнке: умоляет её и сам стыдится своего убожества. Сцена так его поразила, что из неё выросла песня «Светик Савишна». Слова он написал сам, как потом и для большинства лучших своих песен.
Друзья-композиторы сразу объявили «Савишну» лучшим, что он до тех пор сделал. В 1867 году её напечатали. Следом пошли «Семинарист», «Козёл», «Озорник», «Сиротка»: сценки из жизни, где музыка следует за живой речью.
Со службой тем временем было неладно. В 1867 году его вывели за штат: числиться он продолжал, а жалованья больше не получал. В том же году он написал оркестровую фантазию «Иванова ночь на Лысой горе», и Балакирев её не принял и дирижировать отказался. Тогда же Стасов в газетной статье впервые назвал балакиревский кружок «могучей кучкой». А саму фантазию в её первом виде при жизни автора так ни разу и не исполнили.
«Борис» по вечерам
В 1868 году его взяли в Лесной департамент Министерства государственных имуществ. Поселился он у старых друзей семьи, Опочининых, которым мать ещё в 1862 году поручила заботиться о её Моде. А осенью того же года, в двадцать девять лет, сел за оперу по трагедии Пушкина «Борис Годунов».
Стасов описал этот распорядок без прикрас: всё утро для него было потеряно, его приходилось просиживать в департаменте. Всё остальное время принадлежало «Борису». Писал Мусоргский неправдоподобно быстро: начав в сентябре, первое действие закончил уже 14 ноября, и не только музыку, но и большую часть текста. К концу 1869 года опера была готова, зимой он её инструментовал.
В 1870 году партитура ушла в дирекцию Императорских театров. 10 февраля 1871 года репертуарный комитет её забраковал. Как потом объяснял дирижёр Эдуард Направник, входивший в комитет, в опере не было «женского элемента», то есть заметной роли для примадонны.
Мусоргский сел переделывать. Зиму 1871–1872 годов он прожил в одной комнате с молодым Николаем Римским-Корсаковым. Тот потом писал: «Наше житье с Модестом было, я полагаю, единственным примером совместного житья двух композиторов». Инструмент был один, поэтому договорились так: с утра примерно до двенадцати за роялем сидел Мусоргский, а Римский-Корсаков переписывал или оркестровал. В полдень Мусоргский уходил на службу в министерство, и рояль переходил к соседу.
В 1873 году вышла его «Детская», вокальный цикл о детях на собственные слова, где, кстати, ожила и няня из Карева. Ноты попали к Листу, и старый маэстро пришёл в такой восторг, что хотел переложить цикл для фортепиано. Мусоргский написал Стасову: «Лист поражает меня, это неимоверно».
Премьера
Зимой 1874 года «Борис Годунов» наконец вышел на сцену Мариинского театра. Критики разнесли его в пух: кто писал о безграмотности, кто о грубости и нарушении традиций. А молодёжь приняла оперу как свою. Стасов вспоминал, что толпы молодых людей не раз ночью шли по улице к Литейному мосту и во весь голос пели хоры из «Бориса».
Мусоргскому было тридцать четыре года. За плечами были Карево, нянины сказки, концерт Фильда в девять лет, мундир Преображенского полка и отставка в девятнадцать, разорённое имение и годы канцелярской службы с музыкой по вечерам.
Бородин, который когда-то принял его за фатоватого офицерика, играющего «Травиату» для дам, стал ему одним из самых близких товарищей по «кучке». А тот вечер в госпитальной дежурке так и остался в его воспоминаниях: мундирчик с иголочки, припомаженные волосы и никакого намёка на то, что через восемнадцать лет этого юношу будут петь на ночных улицах Петербурга.
