«Что это, мыши, что ли, съели ваши брюки?»
Так кричали мальчишки на московской улице вслед худому длинноволосому юноше. Штаны у него были в жёлтых пятнах и дырах. Пятна оставляла серная кислота, дыры тоже она. Постригаться ему было некогда, поэтому волосы отросли до плеч. Шёл он, как правило, из библиотеки или в библиотеку, и что кричат вслед, почти не слышал.
Это не выдумка биографа. Эту фразу про мышей и брюки Константин Циолковский сам записал в автобиографии, уже стариком, и прибавил: «Смешон был, должно быть, страшно».
Чтобы понять, как он оказался на той улице в прожжённых штанах, придётся вернуться на десять лет назад.
Константин Циолковский родился 5 (17) сентября 1857 года в селе Ижевском Рязанской губернии. Отец, Эдуард Игнатьевич, служил по лесному ведомству, был человеком мрачноватым, сдержанным и небогатым. Мать, Мария Ивановна, сама учила детей грамоте и счёту. Сын потом считал её очень способной и образованной женщиной.
Детство было обычным и, по словам биографов, счастливым. Читать Костя выучился сам, лет в семь, по сказкам Афанасьева. Лет в восемь мать подарила ему маленький аэростат из коллодия, который надували водородом. Он запускал воздушных змеев и, бывало, привязывал к ним коробочку с тараканом: пусть тоже полетает.
Потом была зима и санки.
«Лет 10–11, в начале зимы, я катался на салазках. Простудился. Простуда вызвала скарлатину. Заболел, бредил. Думали, умру, но я выздоровел, только сильно оглох, и глухота не проходила», — вспоминал Циолковский.
С датой он сам путался. Биографы, сверив документы, относят болезнь примерно к началу 1867 года, когда мальчику было девять. Сам он называл десять или одиннадцать. Спорить тут не о чем: он был ребёнком, и после той зимы мир для него почти замолчал.
Смириться он не хотел. Ковырял в ушах, пытался вытянуть оттуда воздух пальцем, как насосом. Однажды из ушей пошла кровь. Слух не вернулся.
Позже он описал то время без всякой жалости к себе: «Последствия болезни, отсутствие ясных звуков, ощущений, разобщение с людьми, унижение калечества — сильно меня отупили. Братья учились, я не мог».
И ещё одна фраза оттуда же, короткая: «Теперь уже пойдёт биография ненормального человека, полуглухого».
Весной 1868 года отца перевели по службе в Вятку. Семья уехала далеко на северо-восток. А осенью 1870-го умерла мать. Ей не было и сорока, Косте шёл тринадцатый год.
Незадолго до смерти она за утренним чаем спросила его и младшего брата, будут ли они плакать, если она умрёт. Мальчики разревелись. Вскоре она заболела, прохворала недолго, и детей позвали проститься. «Мать лежала уже без сознания, и слёзы текли у неё из глаз. Я утирал их платком и плакал», — писал он.
Хозяйство стала вести тётка, младшая сестра матери. Отец целыми днями добывал деньги. Заниматься мальчиком, который почти ничего не слышит, было некому.
Ещё в августе 1869-го его отдали в Вятскую классическую гимназию вместе с младшим братом Игнатием. Учиться там полуглухому было почти невозможно: урок в гимназии держался на том, что говорит учитель. Латынь, греческий, немецкий, русский, Закон Божий шли плохо. Сохранившиеся журналы показывают и другое: мальчик был живой, озорной и не раз получал дисциплинарные взыскания. Во втором классе его оставили на второй год.
Три года, с одиннадцати до четырнадцати, Циолковский позже назвал «периодом несознательности». И объяснил: «Этот трёхлетний промежуток был самым грустным, самым тёмным временем моей жизни». Вспомнить из него он смог только катание на коньках, санках и ледянках.
А потом что-то сдвинулось.
Лет в четырнадцать он от скуки открыл учебник арифметики. «И мне показалось всё там совершенно ясным и понятным. С этого времени я понял, что книги — вещь немудрёная и вполне мне доступная».
Учитель, которого не слышишь, бесполезен. Книге слух не нужен. Это открытие перевернуло для глухого подростка всё.
Он полез в отцовские книги по естественным наукам и математике. Увлёкся астролябией и измерением расстояний до предметов, к которым не подойдёшь. Смастерил высотомер. Не выходя из дома, вычислил, сколько до городской пожарной каланчи. Вышло 400 аршин. Пошёл, промерил шагами. Оказалось верно. «Так я поверил теоретическому знанию», — записал он.
Руки тоже не сидели без дела. Он собрал себе токарный станок, хотя знакомые отца уверяли, что ничего не выйдет. Точил на нём дерево. Делал самодвижущиеся коляски и паровозики на спиральной пружине, а сталь для пружин выдёргивал из старых кринолинов, купленных на толкучке. Построил тележку с ветряной мельницей, которая ходила против ветра и в любую сторону. «Тут даже отец был тронут и возмечтал обо мне».
Отец возмечтал всерьёз.
В июле 1873 года Константина отчислили из гимназии. Формулировка в бумагах стояла вежливая: «для поступления в техническое училище». Аттестата у него не было и не будет никогда. Отец решил отправить сына в Москву, чтобы тот готовился в Техническое училище. Дали рекомендательное письмо от знакомого, Белопольского. Сохранился документ от 24 июля 1873 года о двадцатидевятидневном отпуске Эдуарда Игнатьевича, поэтому биографы думают, что до Москвы отец сына довёз.
Константину было пятнадцать лет и десять месяцев. Шестнадцать ему исполнилось уже в Москве.
В Техническое училище он так и не поступил. Остался в городе один.
«Но что я мог сделать там со своей глухотой! Какие связи завязать? Без знания жизни я был слепой в отношении карьеры и заработка», — вспоминал он.
Из дома присылали десять рублей в месяц, изредка пятнадцать. Для юноши в 1870-е это были нормальные деньги. Прожить на них можно было скромно, но сыто.
Он жил иначе.
«Я помню отлично, что, кроме воды и чёрного хлеба, ничего не было. Каждые три дня я ходил в булочную и покупал там на 9 коп. хлеба. Таким образом, я проживал 90 коп. в месяц».
Девяносто копеек на еду. Остальные девять рублей с лишним уходили на книги, стеклянные трубки, ртуть, серную кислоту, цинк, спирт. Всё, что нужно для опытов по физике и химии, которые он ставил у себя в комнате.
Тётка в Вятке связала ему целую гору чулок и прислала в Москву. Он решил, что без чулок можно отлично обойтись. Продал их за бесценок и купил на выручку ещё кислоты и ртути. В автобиографии рядом стоит короткая скобка: «как я ошибся!»
Отсюда и штаны в жёлтых пятнах, и мальчишки с их мышами.
Зимой он ходил в пальто старшего брата, перешитом из тёткиного бурнуса. Пальто было велико, и, чтобы это скрыть, он носил его внакидку, даже в сильный мороз. Потом лишился и его: однажды у рынка к нему выскочили бойкие приказчики, почти силой завели в лавку и выменяли его крепкий драп на скверное пальтишко, да ещё взяли десять рублей доплаты.
Голодным себя при этом он не чувствовал. «Я был всё же счастлив своими идеями, и чёрный хлеб меня нисколько не огорчал. Мне даже в голову не приходило, что я голодаю и истощаю себя».
Биографы, надо сказать, относятся к московской главе с осторожностью. Документов о ней мало, а сам Циолковский на склоне лет охотно превращал свою жизнь в легенду. Исследователь Кочетков предполагал, что юношу не бросили на произвол судьбы: отец действовал через знакомых и, возможно, у Константина были наставники. Но про хлеб, воду и девяносто копеек в месяц рассказывает он сам, и оснований ему не верить в этой части нет.
Днём он сидел в Чертковской публичной библиотеке.
Бесплатная библиотека была для глухого самоучки всем сразу: школой, университетом и тёплым помещением. Там он читал Араго и другие книги по точным наукам. Порядок себе установил строгий. Первый год ушёл на курс начальной математики и физики, пройденный тщательно и по порядку. «Часто, читая какую-нибудь теорему, я сам находил доказательство. И это мне более нравилось и было легче, чем проследить объяснение в книге».
Второй год он взялся за высшую математику: высшую алгебру, дифференциальное и интегральное исчисление, аналитическую геометрию, сферическую тригонометрию. Почти без посторонней помощи прошёл аналитическую механику.
В той же библиотеке он приметил служащего с необыкновенно добрым лицом.
«Никогда я потом не встречал ничего подобного. Видно, правда, что лицо есть зеркало души. Когда усталые и бесприютные люди засыпали в библиотеке, то он не обращал на это никакого внимания. Другой библиотекарь сейчас же сурово будил».
Этот человек подбирал юноше книги. Позже Циолковский узнал, кто это был: Николай Фёдоров, философ, аскет, человек, раздававший беднякам почти всё своё крохотное жалованье. «Теперь я вижу, что он и меня хотел сделать своим пенсионером, но это ему не удалось: я чересчур дичился».
Историки и тут спорят. По одним данным, Фёдоров служил в Чертковской библиотеке как раз в те годы, по другим, пришёл туда позже, и встреча не могла быть долгой. Сам Циолковский помнил его так: благообразный брюнет среднего роста, с лысиной, прилично одетый.
Читал он не ради экзамена. Экзамена впереди не было. Каждую новую главу он тут же пробовал приложить к вопросам, которые сам себе задавал. Позже он выписал их списком.
Нельзя ли практически воспользоваться энергией движения Земли? Ответ он нашёл сам, и ответ был правильный: нельзя.
Какую форму принимает поверхность жидкости во вращающемся сосуде? Параболоид. И тут же мечта: огромные телескопы с зеркалами из вращающейся ртути.
Нельзя ли строить металлические аэростаты, которые не пропускают газ и держатся в воздухе сколько угодно? Можно, решил он. К этой мысли он будет возвращаться всю жизнь.
И последний вопрос в списке: нельзя ли с помощью центробежной силы подняться за атмосферу, в небесное пространство?
Он придумал для этого машину. Закрытая кабина, внутри два упругих маятника с тяжёлыми шарами на концах. Шары описывают дуги, центробежная сила тянет их вверх и уносит кабину в небо.
«Я был в таком восторге, что не мог усидеть на месте и пошёл развеять душившую меня радость на улицу. Бродил ночью час — два по Москве, размышляя и проверяя своё открытие».
Где-то на этой ночной прогулке он понял, что ошибся. Кабину будет просто трясти, и ни на грамм она легче не станет.
«Однако недолгий восторг был так силён, что я всю жизнь видел этот прибор во сне: я поднимался на нём с великим очарованием».
Семнадцатилетний юноша в дырявых штанах бродит ночью по Москве и думает о том, как выбраться в космос. На дворе середина 1870-х.
Была в Москве и история, над которой он сам потом посмеивался. Квартирная хозяйка стирала бельё на богатый дом одного миллионера и рассказала там про странного жильца, который ест один хлеб и сидит над книгами. Дочь хозяев заинтересовалась. Завязалась переписка, долгая, около двух лет. Девушку он ни разу не видел.
В одном из писем он всерьёз уверял её, что он такой великий человек, какого ещё не было и не будет. Девушка в ответном письме над этим посмеялась. Потом её родители нашли переписку подозрительной, и пришло последнее письмо. «Корреспондентку я ни разу не видел, но это не мешало мне влюбиться и недолгое время страдать».
Стариком он признавался, что ему совестно вспоминать ту фразу про великого человека. «Но какова самоуверенность, какова храбрость, имея в виду те жалкие данные, которые я вмещал в себе! Правда, и тогда я уже думал о завоевании Вселенной».
Три года такой жизни не могли пройти даром. Константин ни на что не жаловался, писал отцу бодрые письма. Отец читал между строк. В 1876 году сына под благовидным предлогом позвали домой в Вятку.
«Дома обрадовались, только изумились моей черноте. Очень просто — я съел весь свой жир».
Дальше началась жизнь, в которой впервые появились собственные деньги. Отца в городе уважали, у него было много знакомых, и через них Константину нашли частный урок. Потом второй, третий. Гимназисты разнесли слух, что этот полуглухой молодой человек понятно объясняет алгебру.
Торговаться он не умел и не пытался. Брал, сколько давали, от четвертака до рубля за час. Зато уроки у него были такие, каких в гимназии не бывало. Дошли с учеником до правильных многогранников, и он склеил их все из картона, нанизал на одну нитку и понёс через весь город на урок, как огромное ожерелье. Дошли до аэростатов, и он склеил из папиросной бумаги шар в аршин величиной. Летающий монгольфьер ученика очаровал.
В Вятке же он случайно узнал, что вдобавок ко всему близорук. Сидели с младшим братом на берегу, смотрели на пароход. Брат в очках прочёл название, а Константин не смог. Взял очки брата и прочёл. С тех пор носил очки. Когда дужки оказались длинны, он перевернул очки вверх ногами и так и ходил. Над ним смеялись. Его это не трогало.
В том же 1876 году от тифа умер младший брат Игнатий, тот самый, с которым они вместе пошли в гимназию. Ему было восемнадцать.
В 1878 году отец вышел в отставку, и семья вернулась в Рязань. Там уроков не нашлось, и накопленные в Вятке деньги быстро таяли. В ноябре Константин прошёл медицинскую комиссию по воинской повинности. Освободили его из-за глухоты. Губернатор, пересматривая освобождённых, спросил, чем он занимается. «Математикой», — ответил Циолковский. Губернатор иронически пожал плечами.
Надо было на что-то жить. И он решил сдавать экзамен на учителя.
Держать его предстояло экстерном, без гимназического аттестата и почти без слуха, в сентябре 1879 года. Жил он тогда в снятой комнатке, денег почти не оставалось. На экзамен пошёл в серой заплатанной блузе. Ничего другого у него не было.
Боялся опоздать. У дверей спросил сторожа: «Экзаменуют?»
«Только вас дожидаются», — насмешливо ответил сторож.
Первым шёл устный экзамен по Закону Божьему. По документам, это было 5 сентября 1879 года. Ровно в тот день Константину исполнилось двадцать два.
Он вошёл, встал перед комиссией и не смог выговорить ни одного слова.
Его увели и посадили в сторонке на диванчик.
Через пять минут он пришёл в себя, вернулся и отвечал без запинки. «Далее со мной уже этой растерянности не было. Главное — глухота меня стесняла. Совестно было отвечать невпопад и переспрашивать — тоже».
Письменную работу он писал в кабинете директора, один на один. Написал быстро, вставив собственные, совершенно новые доказательства, и через несколько минут подал листок. Директор удивился: «Это черновая?» — «Нет, беловая», — ответил Циолковский.
Экзаменатор, по его словам, попался мыслящий, молодой: понял, что перед ним, и поставил хороший балл без единого замечания. Остальные экзамены прошли так же. По документам, за Закон Божий он получил «отлично», за русский язык «удовлетворительно», по арифметике и алгебре высший балл. Пробный урок давался на перемене, без учеников, одному математику, и его тоже засчитали.
Мелочи того дня он помнил до старости. Как один из экзаменаторов на устном ковырял в носу. Как словесник всё время что-то писал и при этом прекрасно слышал ответы.
Отец был очень доволен. Сыну сшили виц-мундир, брюки и жилет, всё вместе на двадцать пять рублей, и дешёвое пальто за семь. К шапке пришили наушники. Истраченное Константин потом вернул отцу из первого жалованья, и отец, как он записал, «за это немного обиделся».
Тот мундир остался единственным. «Все сорок лет моего последующего учительства я больше мундира не шил. Кокарды не носил. Ходил в чём придётся».
Назначения пришлось ждать месяца четыре. Всё это время он учил грамоте детей одного помещика в деревне и гулял по окрестностям, думая о дирижабле. Его предупреждали про волков, показывали следы и перья растерзанных кур. Он продолжал гулять.
После Рождества пришло известие: 24 января 1880 года Константин Циолковский назначен учителем арифметики и геометрии в Боровское уездное училище Калужской губернии.
«Надел свои наушники, полушубок, пальто, валенки и отправился в путь».
Так закончилась его юность. Глухой подросток, которого не смогла выучить гимназия, стал учителем по экзамену и сорок лет потом учил других.
В Боровске он снял квартиру у священника Евграфа Соколова, а 20 августа 1880 года обвенчался с его дочерью Варварой. В тот же день купил у местного купца токарный станок и привёз домой. Брак он сам потом описывал сухо, без романтики, как союз двух людей, не мешающих друг другу работать.
Учителем он был таким, каким когда-то хотел бы видеть своего. Наказаниями не злоупотреблял, голоса не повышал, опыты показывал на приборах, которые часто делал сам. Большую часть урока отдавал задачам, потому что так, по его словам, лучше возбуждались мозги и детям было не скучно.
В городе его быстро записали в чудаки. Он устраивал ночные фейерверки, бил гостей током от электрической машины. Однажды починил у соседей сломанную японскую игрушку, лёгкого ястреба из камыша и папиросной бумаги, увеличил его и стал запускать по ночам с фонарём. С городского бульвара видели в небе огонёк и спорили: Венера это или чудак-учитель пускает свою птицу с огнём. Бились даже об заклад.
А по ночам он писал. Про газы, про сопротивление воздуха, про металлический дирижабль. В 1887 году его пригласили в Москву, и в Политехническом музее он рассказывал учёным о своём аэростате. Вскоре после возвращения, 23 марта 1887 года, его дом в Боровске сгорел, а вместе с ним библиотека и почти всё имущество. Следующей весной новое жильё затопило в половодье. Он начинал заново.
В 1892 году Циолковского перевели в Калугу, с жалованьем тридцать шесть рублей в месяц. Директор народных училищ губернии просил о нём как об «одном из способнейших и усерднейших преподавателей». Боровск провожал учителя торжественно: хор мальчиков пел «Многая лета».
В Калуге он прожил до конца. В 1903 году в журнале «Научное обозрение» вышла первая часть его работы «Исследование мировых пространств реактивными приборами», написанной в Калуге. В ней он вывел формулу, по которой считают скорость ракеты. Формулу эту до сих пор проходят студенты, и носит она его имя.
Во второй части той же работы, напечатанной в 1912 году, есть фраза, которую потом растащили на цитаты: «Планета есть колыбель разума, но нельзя вечно жить в колыбели».
Её написал человек, который в девять лет почти перестал слышать. Который не окончил ни одного учебного заведения. Который три года прожил на чёрном хлебе, покупая его на девять копеек раз в три дня, и тратил остальное на ртуть и серную кислоту.
И который до старости помнил мальчишек с их вопросом про мышей и брюки.
