В девять лет она пела на парижской мостовой, пока отец крутил рядом акробатические номера. Через десять лет её услышал человек, который дал ей имя.
Эдит Джованна Гассион родилась 19 декабря 1915 года в Париже.
Отец, Луи Гассион, был уличным акробатом: коврик, круг зевак, шляпа для монет. Мать, Анита Майяр, выступала в кафе под именем Лин Марса и большого успеха не имела.
Ребёнка растить было некому и не на что. Девочку отдали бабушке по отцовской линии — в Нормандию.
Дом бабушки был заведением из тех, о которых в приличных биографиях пишут обиняками. Но девочку там кормили, обстирывали и не гнали, и в её собственных рассказах о том времени нет ни жалоб, ни ужаса.
В три года случилась беда: воспаление роговицы, и Эдит почти перестала видеть.
Лечили её так, как лечили тогда бедные семьи, — верой. Свозили в Лизьё, поклонились мощам, помолились. По семейному преданию, зрение вернулось 25 августа 1921 года, и в доме этот день потом отмечали.
Отец забрал дочь к себе, когда ей было около девяти.
Работа была устроена просто. Он расстилал коврик где-нибудь на площади, крутил номера, а она обходила публику со шляпой в руках.
В один из вечеров денег собрали совсем мало. Отец обернулся к дочери и сказал: пой.
Она растерялась: целиком не знала ничего, кроме «Марсельезы». Её и спела.
Шляпа наполнилась.
С этого дня в их дуэте пела она, а собирал он.
Дальше десять лет уличной работы: дворы, перекрёстки, рынки, гарнизонные городки. Позже рядом появилась младшая сводная сестра Симона — вдвоём было и веселее, и безопаснее.
Заработок был копеечный, но стабильный, а голос за эти годы окреп так, как не окрепнет ни в одной консерватории: на улице надо перекрывать шум, ветер и трамвай, и петь при этом так, чтобы человек остановился.
К девятнадцати годам она пела на улице Труайон, недалеко от площади Этуаль.
Там осенью 1935 года на неё обратил внимание прохожий — Луи Лепле, владелец кабаре «Le Gerny’s» на Елисейских Полях.
Он остановился, дослушал, а потом задал вопрос, который решил всё: «Придёшь ко мне петь?»
Девушка, ростом сто сорок семь сантиметров, в вязаной кофте, с уличным репертуаром, вышла на сцену дорогого парижского кабаре.
Имя ей придумал Лепле — сразу, ещё до первого выхода. Настоящее казалось ему слишком длинным и слишком обыкновенным.
На парижском арго «piaf» — воробей. Так на афише появилось «La Môme Piaf», «Малышка Воробышек».
Публика приняла её мгновенно. Радио подхватило. 17 февраля 1936 года она уже выступала в цирке Медрано на одной сцене с Морисом Шевалье — первой величиной французской эстрады.
От уличной шляпы до афиши с большими именами прошло меньше полугода.
Дальше была вся её жизнь: «La Vie en rose», «Non, je ne regrette rien», «Милорд», Олимпия, Карнеги-холл, песни, которые в СССР переписывали с плёнки на плёнку и слушали, не понимая ни слова, — потому что понимать там было необязательно.
Она умерла в 1963 году, в сорок семь лет.
А голос остался тем же самым — уличным, поставленным на парижской мостовой, где надо было перекричать трамвай и заставить прохожего остановиться.
